— Пап, у тебя нет крема? — спросила она невинно.
Мария подошла к нему. Она не обошла, она врезалась в его личное пространство, вплотную. Её влажная от воды грудь коснулась его сухой рубашки. Павел Петрович почувствовал влагу через ткань, и кожа на его спине пошла мурашками.
— Мария, отойди, — попытался он сказать, но голос прозвучал жалобно.
Она не отошла. Её рука, с мокрым, теплым полотенцем, опустилась вниз. И коснулась его паха. Павел Петрович задохнулся. Это было как прикосновение раскаленного утюга. Он замер, чувствуя, как её пальцы, твердые и ловкие, очерчивают его возбуждение. Он не мог скрыть это. Его старое тело предало его, отреагировав на юную хищницу мгновенно и яростно.
— Вот видишь, — прошептала она ему в губы, стоя на цыпочках, чтобы дотянуться до его лица. — Тебе хочется. Тебе хочется меня больше, чем Сереже. Потому что он берет как должное, а ты будешь ценить.
Она сжала ладонь.
— Я буду твоей, папа. Но это будет наш секрет. Секрет нашей маленькой семьи.
Она отпустила его и отступила на шаг, вытирая руки о юбку. В глазах её больше не было смеха. Там был холодный расчет хищницы, которая поймала кролика в капкан. Она знала, что он не скажет сыну. Она знала, что теперь он раб её тела. Она улыбнулась, и эта улыбка была хуже любого оскорбления.
Павел Петрович стоял, прижимаясь к дверному косяку. Его сердце колотилось как бешеное. Он был повержен. Варвары не просто взяли крепость. Они уже обнюхали всё вокруг и теперь готовились пировать. А он, старый философ, был приглашенным на пир в качестве главного блюда.
Глава 5
Вечер пятницы наступил с коварной безмятежностью. Сергей, весь сияющий от предстоящих выходных, набросил на плечи куртку еще до ужина.
— Пап, мы с пацанами идем в бар, кидать дартс, — бубнил он, шнуруя обувь. — Пропаду часов до двух. Не засиживайтесь.
Мария сидела в гостиной, листая глянцевый журнал. Она даже не подняла голову на мужа, лишь лениво махнула рукой: — Иди, веселись. Мы с папой поразговариваем. Проверим его заумные лекции на вшивость.
Сергей хохотнул, поцеловал её в макушку и пошел в коридор. Павел Петрович неторопливо встал и проводил его до двери. Сын улыбнулся, махнул рукой и вышел. Дверь хлопнула, отрезая их от нормального мира. Повисла тишина. Глухая, вязкая, как затхлый воздух в склепе.
Павел Петрович стоял в коридоре, сжимая томик Шопенгауэра так, что картон переплета хрустнул. Он знал, что сейчас будет. Он чувствовал это нутром, как зверь чует капкан. Они остались одни. Он и Она.
Из ванной донесся звук. Мягкий, журчащий шум воды. Павел Петрович дернулся. Она пошла мыться.
Он вернулся в кресло и попытался читать. Строки «Мир как воля и представление» плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Шум воды становился громче, навязчивее. Он напоминал о влажности, о тепле, о голом теле. Через пятнадцать минут Павел Петрович не выдержал. Он отложил книгу и, стараясь ступать бесшумно, как вор, вышел в коридор.
Дверь в ванную была не закрыта. Она приоткрылась на полшага, оставляя узкую щель, из которой валил густой, смешанный с паром воздух. Запах мыла, шампуня и... её кожи. Той самой, которая сейчас была мокрой, скользкой, доступной.
Павел Петрович подошел. Он был вне себя. Разум кричал: «Иди в кабинет! Закрой глаза!», но тело действовало автономно. Он прислонился лбом ко косяку и посмотрел в щель.
Ванна была наполнена пеной и водой. Мария стояла под душем, спиной к двери. Павел Петрович потерял дар речи. Вода стекала по её спине ручьями, блестела на лопатках, сбегала в углубление позвоночника, чтобы потом растечься по упругим, полным ягодицам. Свет был приглушенным, теплым, и эта теплота делала её кожу золотистой, восковой. Она мылась. Пена скользила в её руках, и она поднимала руки, зачесывая волосы, тем самым приподнимая грудь, которая наливалась, тяжелая и сочная, под струей воды.
Это было не тело. Это был храм разврата. Храм, куда ему, старику, заказан вход. Но тут Мария повернулась.
Она не испугалась. Она даже не удивилась. Она смотрела прямо в щель, в глазок, и Павел Петрович понял: она ждала. Она специально оставила дверь приоткрытой. Она знала, что он подойдет. Она читала его, как открытую книгу.
Она откинула мокрые волосы с лица, и вода хлынула по её груди, огибая соски, которые стояли твердыми смоляными орешками.
— Павел Петрович? — позвала она сквозь шум воды. Голос был тихим, звенящим. — Вы там стоите?
Он замер, пойманный с поличным. Уйти? Сказать «нет»? Но ноги были ватными.
— Да, — вырвалось у него. — Я... я услышал шум. Думал, трубу прорвало.
Она улыбнулась. В ванной отразилась её улыбка — хищная, кошачья.