— Не трубу, — ответила она. — Я не могу дотянуться до спины. Мочалка не достает. Поможете мне?
Это был вызов. Это был прямой вопрос: «Смеешь ли ты переступить черту?» Павел Петрович чувствовал, как трясутся руки. Если он войдет, он сломает свою жизнь. Он опозорит себя, сына, свою философию. Он станет всего лишь старым извращенцем, трахающим невестку сына.
Но ноги сами несли его вперед. Он толкнул дверь. Она открылась бесшумно. Ванна была заполнена горячим паром. Влажность ударила в лицо, обжигая. Он вошел в это облако, в этот запах женских духов и геля.
Мария стояла под душем, глядя на него. Она не пыталась прикрыться. Наоборот, она чуть расставила ноги, чтобы вода могла стекать вниз, по бедрам.
— Идите сюда, — сказала она. — Мочалка там, на полке.
Павел Петрович подошел к краю ванны. Он взял мочалку. Рука дрожала.
— Мне здесь не место, — прошептал он, словно молясь.
— А ты ведь хочешь здесь быть, — ответила она, и её рука, мокрая и скользкая, коснулась его сухой ладони. — Не ври, профессор. Философия учит правде.
Она взяла его за руку и притянула к себе под душ. Горячая вода била ему в руки, делая мокрым рукава рубашки.
— Помой спину, — скомандовала она, повернувшись к нему спиной.
Павел Петрович посмотрел на её мокрую спину. На переливы света на мыльной коже. Его разум сжался в комок и умолк. Осталась только плоть. Старая, голодная, жадная. Он намылил мочалку и приложил к её коже. Она ахнула, и этот звук был похож на стон. Он повел рукой вниз. По позвоночнику. По лопаткам. К пояснице. Кожа была горячей, невероятно живой. Он чувствовал, как под его ладонью дрожат мышцы.
— Ниже, — прошептала она. — Ещё ниже.
Его рука сползла к её ягодицам. Они были тяжелыми, упругими, наполненными жизнью. Он сжал их. И тут же, как электрический разряд, его пронзила острая, болезненная эрекция. Он был потерян. Ванна, пар, вода, её голое тело — всё это было галлюцинацией, сном, в котором он не хотел просыпаться.
Мария развернулась. Вода лилась на её волосы, они прилипли к лицу и плечам. Она стояла перед ним, богиня юной плоти, и смотрела прямо в глаза.
— Ты хочешь меня, папа, — констатировала она. — Ты хочешь трахать меня здесь, в ванной.
Её рука опустилась вниз, нашла его пах и сжала. Сквозь ткань брюк он почувствовал силу её пальцев.
— Давай, — зашипела она, притягивая его к себе. — Бери. Сын не узнает. Это будет наш маленький философский парадокс. Грех, который приносит удовольствие.
Павел Петрович сделал последний рывок к попытке сопротивления. Он попытался вспомнить Канта, долги, совесть. Но всё это растворилось в ванильном запахе её духов, в прикосновении её мокрого тела. Он схватил её за талию. Рывком притянул к себе, промокнув до нитки. Мария вскрикнула, но не от страха. Она обвила ноги вокруг его бедер, вися на нем, как обезьянка.
— Да... — прошипела она ему в губы. — Делай это. Срочно.
Павел Петрович расстегнул ремень с яростью, граничащей с безумием. Штаны упали на мокрый кафель. Он был готов. Он был готов ворваться в это царство влаги и тепла, превратившись из профессора философии в старого, похотливого козла. Дверь в вечность распахнулась. И он шагнул в бездну.
Павел Петрович вошел в нее одним резким, лишенным нежности движением. Это было не проникновение любовника, а нападение. Штурм крепости, которую он осаждал всю неделю. Мария вскрикнула, но звук этот потонул в шуме воды, став влажным и булькающим. Она обвила ноги вокруг его талии, вцепившись ногтями ему в плечи через мокрую рубашку.
Душ продолжал лить на них горячую струи, превращая ванную в парную баню. Мир сузился до размеров этой тесной кабинки. Существовало только скольжение мокрой кожи, сотрясение тела и запах — резкий, химический запах геля, смешанный с ароматом её возбуждения, который пах морепродуктами и мускусом.
Павел Петрович потерял разум. Он действовал на инстинктах, находящихся где-то в древних отделах мозга. Он вонзался в нее, чувствуя, как её молодое, эластичное тело обхватывает его. Это было не похоже на секс с женщинами его возраста. Это было горячо, тесно, безумно. Она была живым сосудом, в который он выливал свою злость, свою зависть, свою похоть.
— Да, папа... — шептала она ему в ухо, скользя мокрым языком по мочке. — Ты хочешь. Ты так хочешь.
Слова её действовали как кнут. Павел Петрович сжал её ягодицы, до боли впиваясь пальцами в мягкую плоть. Он ненавидел её в этот момент. Ненавидел за то, что она так хороша, что она так легко дается, что она делает его — профессора, доктора наук — животным, сопящим над её ухом.
Движения становились быстрее. Вода плескалась на кафельный пол, смешиваясь с их потом. Мария стонала, подставляя шею, и эти стоны были громче любых стонов с сыном, которые он слышал через стену. Это была его победа. Он брал то, что не должен был брать. Он крал жену у собственного сына.