Оргазм настиг его внезапно, как удар молнии. Сгусток, застрявший где-то в низу живота, выстрелил наружу. Павел Петрович рявкнул, издав звук, больше похожий на рычание старого льва. Он вонзился в нее по самые яйца, замерев в конвульсии. Он кончал. Долго, мучительно сладко. Он наполнял её. Он чувствовал, как бьет струя, как изливается его жизнь, его старая, вязкая суть в это молодое, плодовитое лоно. Он делал её грязной. Он ставил на ней свой клеймо.
Он выдохнул и повис на ней, обессиленный. Мария стояла, держа его на себе. Её ноги немного подрагивали, но она не отпускала его.
— Вот молодец, — прошептала она, гладя его мокрую, седую голову.
Павел Петрович отстранился. Его член выскользнул из неё с чмокающим звуком. Ванна наполнилась тяжелой, затхлой атмосферой пост-коитуса. Он смотрел вниз, между её бедер. Из её раскрасневшейся, припухшей щели вытекала его сперма. Белая, густая, она смешивалась с водой, капающей с душа, и стекала по её ногам тонкими струйками. Вид этой жидкости, текущей из жены сына, вызвал у Павла Петровича странное чувство. С одной стороны — омерзение. С другой — первобытное, горделивое удовлетворение собственничества. "Я был здесь. Я оставил это здесь".
Он посмотрел на лицо Марии. Она улыбалась. Глаза её сияли. В них не было ни капли стыда, только торжество хищницы, которая загнала зверя в клетку.
— Ты хороший, папа, — сказала она, беря мочалку. — Теперь мы с тобой будем дружить.
Она начала мыться под его взглядом. Как ни в чем не бывало. Павел Петрович попятился к двери. Ему было тяжело дышать. Легкие отказывались принимать влажный, спертый воздух.
— Убери... — хрипло сказал он, показывая между её ног. — Убери всё.
— Уберу, — легко согласилась она. — Это ведь от Сережи будет?
Она хихикнула. Павел Петрович рванул дверь и вышел. В коридоре было прохладно. Он прислонился к холодной обоям и закрыл глаза. Рубашка прилипла к телу, мокрая и грязная. Он чувствовал запах её духов на себе — на шее, на груди. Он только что совершил преступление. Он перешел черту, за которой нет возвращения. Философия умерла. Осталась только софистика плоти. Грязная, липкая, сладкая софистика.
Он пошел к себе в кабинет, чувствуя, как по ногам текут капли воды из ванной — капли его греха. За стеной, в комнате Сергея, по-прежнему было тихо. Сын еще не вернулся. Павел Петрович был один со своей совестью, которая только что была продана за мокрый, разгоряченный кусок плоти. Он сел в кресло, не раздеваясь, и закрыл лицо руками. Начало конца было положено. И оно было пьянящим.
Глава 6
Две недели, последовавшие за вечером в ванной, прошли для Павла Петровича как сладкая, вязкая кома, в которую он погружался с наслаждением. Жизнь в квартире на Патриарших разделилась на два параллельных мира, существовавших в одном пространстве, но в разных измерениях.
В первом мире, вечернем и видимом, царила идиллия молодой семьи. Сергей ходил счастливый, сияющий, уверенный, что нашел идеальную жену. Мария играла роль скромной хозяйки — училась варить борщ (из пакета), убиралась в комнате (криво) и по вечерам слушала лекции мужа о социологии, кивая с умным видом.
Во втором мире, дневном и тайном, происходило разложение принципов. Сергей уходил на занятия, на сдачу лабораторных, на встречу с друзьями — и дом превращался в бордель для двоих. Бордель, скрытый для Павла Петровича интеллектуальной подоплекой, но суть была та же.
Мария не нуждалась в ухаживаниях. Она не ждала романтики, цветов и признаний. Она подошла к этому прагматично, как биржевой брокер к выгодной сделке. Ей нужен был комфорт. Ей нужны были деньги и подарки, которые она могла бы носить, не стыдясь подруг. А Павлу Петровичу нужна была она. Её молодость, её вульгарность, её неуемная сексуальная энергетика, которая действовала на его дряхлый организм как концентрированный допинг.
Первый «транш» был сделан на третий день после ванны. Павел Петрович пришел домой, когда Сергей еще был на парах. Мария сидела в гостиной, крася ногти. Он молча прошел в кабинет, достал из сейфа конверт и конверт с деньгами — пятьсот долларов, крупными. Положил на стол. Потом вернулся в гостиную.
— Это тебе, — бросил он конверт на журнальный столик рядом с флаконом лака.
Мария посмотрела на деньги, потом на него. Глаза её сузились, но не испуганно. Жадно. — На что? — спросила она, дуя на ногти.
— На юбку, — сухо ответил Павел Петрович. — Ту, что ты хотела купить в ЦУМе. И на туфли. И чтобы ты смотрела на меня так, как смотрела вчера.