Она не смутилась. Не поспорила. Она просто взяла конверт, пересчитала купюры — щелкая по ним ногтем, как по картам, — и сунула в карман джинсов.
— Спасибо, пап, — сказала она с улыбкой куртизанки. — Ты щедрый.
Она подошла к нему, перехватила его руку и положила его ладонь себе на попу, под джинсы.
— Я знаю, как тебя отблагодарить.
Через десять минут они трахались в его кабинете. На столе, среди черновиков рукописи по Канту. Павел Петрович, сжав зубы, входил в неё, глядя на портреты великих мыслителей на стене. Он чувствовал себя осквернителем святыни, и это чувство смешивалось с острым, пьянящим кайфом. Он покупал её тело. Он покупал её молчание. Это была чистейшая философия сделки: Do ut des — даю, чтобы ты дал.
С каждым днем Павел Петрович чувствовал себя все увереннее. Он помолодел. Серая, тусклая жизнь профессора, состоящая из лекций и чтения, вдруг обрела яркие, хоть и грязные краски. Он больше не был дряхлым стариком, спящим в соседней комнате. Он был любовником. Богатым, властным любовником, который держит эту красавицу на коротком поводке.
Он начал дарить ей всё больше. Сначала это были украшения. Золотые серьги с сапфирами, которые она тут же надела. Потом — дорогой французский парфюм, чтобы заменить ту дешёвую ваниль. Потом — шуба из норки, хоть весна уже вступала в свои права. Мария принимала подарки с грацией королевы, не чувствуя ни капли стыда. Она носила их дома, при Сергее.
— Откуда шуба, Маша? — спросил однажды сын, глядя на меха.
— Папа подарил, — отвечала она с простодушной улыбкой. — Сказал, что холодно, и не хотел, чтобы простудилась. У него доброе сердце, ты только посмотри!
Сергей таял от благодарности к отцу, а Мария переглядывалась с Павлом Петровичем за его спиной, и в этих взглядах читался тайный сговор. Они стали соучастниками преступления. Преступления против семьи, против морали, против самого Сергея.
Секс стал их ритуалом. Стоило Сергею уйти за порог, как Мария преображалась. Она сбрасывала одежду прямо в коридоре, шла в кабинет Павла Петровича или садилась к нему на колени в кресле, в то время как он пытался читать. Её техника была безупречной. Она знала, как заставить старика чувствовать себя богом. Она целовала его морщинистые руки, лизала виски, шептала в уши похабные слова, которые заставляли его ствол подниматься, становиться снова живым. Он чувствовал себя хозяином положения. Ему казалось, что именно он управляет ситуацией, что именно он покупает её ласки. Но это была лишь софистика его мозга. Иллюзия. В реальности нити были в её руках. Она вертела ими так же легко, как свои ключи на пальце. Он был лишь кошельком, который она открывала по первому требованию, расплачиваясь за доступ к телу, которое было так ему нужно.
Две недели счастья. Две недели, в течение которых Павел Петрович забыл, что такое совесть. Он жил в одном большом, грязном доме вместе с сыном, и каждый день, пока сын учился, он совокуплялся с его женой на дубовом столе, на ковре, в кресле. Содом и Гоморра были не городами на карте. Они были здесь. В квартире номер сорок два. И Павел Петрович был их правителем.
Секс в его жизни стал не актом любви, а валютой. Устойчивой, надежной, конвертируемой в любые блага. Мария научилась брать плату не только деньгами. Она брала вниманием, вещами, мелочными поблажками. Она была искусным портным, кроившим мужские души под свои меркантильные нужды, и Павел Петрович восхищался её мастерству, даже не замечая, как именно она орудует своей иглой.
В один из будних дней, когда Сергей ушел на дневной семинар, Мария зашла в кабинет профессора без стука. Она была в том самом норковом пальто, которое он ей подарил, и под ним — только белье.
— Мне холодно, пап, — сказала она, скидывая тяжелый мех на пол. — Нужна теплая ванна... или твои горячие руки.
Она не целовалась. Она подходила к делу как профессионалка. Секс происходил на ковре, перед камином. Это было грязно, быстро и яростно. Мария стонала, подставлялась, изгибалась, и Павел Петрович, находясь в ней, чувствовал не оргазм, а обладание. Он чувствовал себя султаном, владеющим гаремом. Он думал, что он использует её тело для своего удовольствия, не замечая, что именно она выжимает из него все соки, как спелый лимон.
Когда они лежали, запыхавшись, на полу, она положила голову ему на грудь и провела пальцем по его седым волосам на животе.
— Ты такой сильный, папа, — прошептала она с восхищением, в котором читалась фальшь, но которую Павел Петрович жадно глотал. — Сережа... он такой мягкий. Он любит меня, но ты... ты берешь меня. Ты настоящий мужчина.
Эти слова были ключом. Это был софизм, который она вбила в его голову. "Сын — слаб. Отец — силен". Павел Петрович верил в это, как в откровение. Он чувствовал себя победителем в эволюционной гонке. Он брал у сына то, что тот не мог оценить по достоинству.