И тут он услышал. Сначала это был тихий звук, похожий на скрип половицы. Потом — приглушенный женский вздох. Сергей замер. Звук доносился из коридора, ведущего в спальню отца. Этой части квартиры они с Марией старались не занимать, это было личное пространство профессора. Сердце Сергея пропустило удар. «Может, папе плохо? — пронеслось в голове. — Маша помогает ему?»
Он пошел по коридору, стараясь не стучать каблуками. Шаг за шагом. Звуки становились четче. Шорох одежды. Тяжелое, прерывистое дыхание. И голос Марии.
— Да... пап... — прошептала она. — Тише... скоро Сережа придет...
У Сергея перед глазами поплыли стены. Он остановился, уперевшись ладонью в холодные обои. Сладкий, вязкий, интимный тон. Она никогда так с ним не говорила. Мозг отказывался складывать картинку. Это была ошибка восприятия. Это галлюцинация. Сделав еще шаг, он оказался у двери. Дверь в спальню Павла Петровича была не закрыта. Она стояла приоткрытой, оставляя щель в десять сантиметров — достаточно, чтобы увидеть ад.
Сергей заглянул. Время для него остановилось. Картинка, открывшаяся его глазам, ударила с силой сапога в солнечное сплетение.
На широкой кровати, заваленной подушками и одеялами, лежали они. Павел Петрович. Его отец. Рыхлый, морщинистый профессор философии, который учил его быть честным и благородным. Он был без одежды. Его старое, дряблое тело, испещренное венами и родинками, блестело от пота. Он лежал на спине, раскинув руки, но на лице его было не страдание, а блаженное, животное умиротворение.
А на нем... на нем была Мария. Его жена. Его девочка. Его любовь. Она тоже была голой. Её молодое, упругое тело, освещенное золотым светом из окна, контрастировало с серой кожей старика так невыносимо, что у Сергея перехватило горло. Она сидела на нем верхом. Голова её была запрокинута назад, волосы, развеваясь, касаясь плеч Павла Петровича. Её руки лежали на его волосатой груди, и пальцы впивались в серую кожу. Она двигалась. Медленно. Ритмично. Поднимаясь и опускаясь, впуская старый член в себя, извлекая его обратно. Сергей видел всё. Он видел, как растягивается вход её влагалища, обхватывая плоть свёкра. Он видел, как сжимаются её ягодицы при каждом движении вниз.
Они не слышали его. Они были в другом мире. В мире греха и разложения. Павел Петрович вдруг издал сдавленный, хриплый стон: — Сейчас... малышка...
Мария приоткрыла глаза. Она смотрела в потолок, и лицо её было искажено экстазом, который Сергей никогда не видел. Там не было любви. Там была только похоть. Жадная, липкая похоть. Она замерла, полностью сев на него пахом. Все её мышцы, казалось, превратились в камень.
— Да-а-а! — взвизгнула она, и этот крик был похож на вопль шакала.
Сергей видел, как дрогнуло тело отца. Как задрожали его бедра. Это был финал. Отец кончал в его жену. Мария замерла на секунду, впитывая в себя его старческую жизнь, а потом медленно, с наслаждением начала подниматься, высвобождая член.
И тут случилось то, что сломало Сергея окончательно. Павел Петрович вышел из неё. Член, еще пульсирующий, выскользнул наружу, блестящий от обильной смазки. И вслед за ним, из её раскрытого, красного лона, потекла наружу сперма. Белая, густая, тягучая. Она лилась струйкой, смешиваясь с её выделениями, стекая по бедру Павла Петровича, пачкая постельное белье. Это было чудовищно. Это было зримое осквернение. Он видел, как встает его жена, заполненная другим мужчиной. Мужчиной, который дал ему жизнь.
Мария пошевелилась, собираясь слезть с тестя, и вдруг подняла глаза на дверь. На щель, где стоял Сергей, бледный как смерть, с коробкой чизкейка в руке, которую он раздавил, не замечая этого.
Она не закричала. Она не испугалась. Ее губы расползлись в той самой хищной, кошачьей улыбке, которой она улыбалась Павлу Петровичу за спиной сына. Она смотрела прямо в глаза мужу.
Сергей закачался. Мир рухнул. Осталась только грязь.
Коробка с чизкейком вылетела из руки Сергея, как птица, подстреленная охотником. Она ударилась о косяк двери с глухим, влажным звуком. Картон развалился, и розовато-кремовая масса с вкраплениями клубники брызнула на дверной проем, на пол, на ноги Марии, которая все еще стояла у кровати.
Этот удар разорвал наваждение кошмара.
— Сволочи! — заорал Сергей. Голос его сорвался, перешел на визг. — Твари! Мерзость!
Он не знал, что кричит. Слова сами вылетали из горла, как рвота. — Это мой отец! Моя жена! Как вы смеете?!