Павел Петрович дернулся на кровати. Он открыл глаза, фыркнул, потирая переносицу, и лишь спустя секунду, сфокусировав взгляд, ухватил фигуру сына в дверях. Павел Петрович замер. Он увидел бледное лицо Сергея, исказившееся от гнева. Увидел раздавленную коробку с чизкейком на полу. Услышал слова «Сволочи». Живот скрутило тугим узлом. Это не сон. Это не фантазия. Это реальность, ворвавшаяся в его бордель с ломом.
— Сережа... — начал он, пытаясь прикрыть себя подушкой, но голос прозвучал жалко, виновато. — Это не то, что...
— А что это?! — рявкнул Сергей, делая шаг в комнату. Он подошел к кровати, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Это измена? Это инцест? Это свинство?
Он посмотрел на Марию. Она стояла, не закрываясь, гордая своей наготой. Грудь её дышала часто, на лбу блестел пот, но в глазах не было слез.
— Ты... ты знала, что делаешь? — Сергей перешел на шепот, глядя в лицо жены. — Ты наслаждалась на нем. Ты знала!
Мария пожала плечами. Одно, легкое движение, которое перечеркнуло месяц их жизни. — Ну да, — сказала она спокойно, слишком спокойно. — Как же еще.
Сергей попятился, словно его ударили.
— И тебе... и вам... вам не стыдно? — голос его дрожал. — Папа, это она! Моя жена! Ты спал с ней!
— Мы... — Павел Петрович сел, укутавшись в простыню, стараясь выглядеть хоть сколько-нибудь достойно, — мы взрослые люди, Сережа. Это просто... сближение. Понимаешь?
— Сближение?! — Сергей закричал снова. — Я видел, как ты кончал в нее! Я видел твою сперму, которая течет из нее! Это не сближение, это порнография! Я хочу развода! — он повернулся к Марии. — Убирайся. Немедленно. Забирай свои тряпки и вон из моего дома! И ты, пап... я тебя презираю.
Он развернулся, чтобы выйти. Ему нужно было вырваться из этой комнаты, вдохнуть воздух, не пахнущий спермой и предательством.
— Сережа, погоди, — Мария шагнула к нему, не стесняясь своей наготы. Она подошла вплотную, загородив собой выход.
Сергей отвел взгляд, не желая видеть её тело, которое еще минуту назад было на отце.
— Отойди.
— Ты не понял, — она положила руку ему на грудь, прямо на куртку, там, где сердце билось как бешеное. — Ты не всё увидел.
— Я видел достаточно! — дернулся он.
— Ты видел плоть, — она прошептала, и голос её стал мягким, гипнотическим. — Ты увидел секс. А ты видел любовь?
Сергей замер.
— Любовь? С отцом?
— Не с отцом, Сережа, — она улыбнулась, ласково, как ребенку. — С тобой. Со всеми нами. Мы ведь семья, да? Я люблю тебя. Ты знаешь это. Я люблю тебя больше жизни.
Она придвинулась ближе, прижимаясь к нему мокрым, горячим телом. Сергей почувствовал запах отца на ней — и это вызвало у него рвотный рефлекс, но рука Марии на его груди сжималась успокаивающе. — Папа... он любит меня. Я видела это. А я... я полюбила его тоже. Не так как тебя. По-другому. Почему мы должны выбирать? Почему мы должны разрушать всё из-за того, что нам хорошо?
— Это безумие, — прохрипел Сергей, чувствуя, как под её речами его логика сыпется, как карточный домик. — Это грязь.
— Это жизнь, — поправила она. — Посмотри на него. Тебе правда не жалко его, такого одинокого?
Сергей посмотрел через плечо. Павел Петрович сидел на кровати, обхватив голову руками. Он казался старым, разбитым, сброшенным с пьедестала. В этой позе было столько одиночества, что сердце Сергея дрогнуло. Отец. Его отец. Которого он уважал. Который был для него авторитетом.
— Мы можем быть вместе, — продолжала Мария, плетя паутину. — Мы будем жить втроем. Никто не узнает. Мы будем одной командой. Папа даст тебе мудрость, я дам тебе любовь, а ты... ты будешь мужем для меня. Ты будешь главным, Сережа.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Сергей дернулся, хотел оттолкнуть, но губы были мягкими, родными. Они пахли ванилью, а не отцом. Он замер. Его мозг не справлялся с перегрузкой. Предательство, стыд, отвращение — и шепот любви, и запах жены, и жалость к отцу, сидящему с опущенной на руки головой.
Мария отстранилась и посмотрела ему в глаза.
— Ты ведь не хочешь, чтобы я ушла? — спросила она совсем по-другому. С мольбой. Роль «хищницы» сменилась ролью «обиженной девочки». — Ты любишь меня. Скажи, что любишь.
— Я... я люблю, — пробормотал Сергей, чувствуя себя предателем.
— Тогда прости нас, — сказала она. — Не суди. Ты же не святой. Ты тоже в мыслях грешил.
Она взяла его за руку и потянула к кровати. — Садись, Сережа. Посиди с нами. Поговорим.
Сергей пошел. Его ноги были ватными. Он сел на стул у стены, напротив кровати, где всё еще виднелась вмятина от их тел. Павел Петрович поднял голову. Он посмотрел на сына, и в его глазах читался ужас и... надежда. Надежда, что сын поймет. Мария села на край кровати, между ними. Она улыбалась. Сергей закрыл лицо руками. Что-то внутри него сломалось. Он не успокоился, он не простил. Но он остался. И это было самое страшное. Он сел в ту же грязь. Он стал частью этого Содома.