— Хорошо, сынок, — прошептал он. — Хорошо.
Это было точкой невозврата. Они кончили почти одновременно. Мария извивалась под ним, издавая нечеловеческий крик, и Сергей Зинник излился в неё. Хлюпанье, стон, тяжелое дыхание. Потом всё затихло.
Они остались лежать втроем на узкой кровати. Тела переплелись. Липкий пот, сперма, слюна. Павел Петрович лежал с краю, чувствуя себя королем мира. Сергей лежал посередине, глядя в потолок пустыми глазами. Мария лежала между ними, сжимая в руках их руки.
Никто не говорил. В комнате повисла тишина кладбища. Мораль была убита. Совесть — распята. Они лежали в грязи и наслаждались тем, что от них осталось. Сергей чувствовал, что больше не сможет встать. Не сможет помыться. Он останется лежать здесь, в этом запахе, и станет частью мебели. Частью этого гнилого дома.
Глава 9
Утро пришло не с надеждой, а с оскорбительной, режущей глаза яркостью. Солнце, разбиваясь в щели штор, полоскало постель, превращая сцену вчерашнего триумфа в картину из морга. Сергей не спал. Он лежал с открытыми глазами, глядя в белый потолок, и чувствовал, как внутри него, там, где вчера бушевала боль и злость, теперь образовалась пустота. Холодная, стерильная пустота, как в заброшенном доме.
Поворот головы был тяжелым, как будто шею скрутила проволока. Слева, открыв рот, храпел Павел Петрович. Его седые волосы растрепались, морщины на лбу залегли глубокой бороздой. В обычной жизни это был бы вид почтенного старца. Сейчас, в свете дня, он был похож на старого, больного козла, который отъелся на чужом пастбище. Справа, прижавшись спиной к Сергею, дышала Мария. Она спала сладко, по-кошачьи свернувшись калачиком. Её рука, всё еще пахнущая сексом и отцовской спермой, лежала на груди Сергея, точно намекая на владение им.
Сергей смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни любви. Ни отвращения. Ни ярости. Он чувствовал только усталость. Усталость от подмены понятий. Тот, кто вчера был Сергеем — любящий, наивный студент — умер здесь, на этой постели, под тяжестью чужого взгляда и чужих слов. Тот, кто лежал сейчас, был другим человеком. Человеком, который увидел дно и понял, что там не так страшно, как думалось. Там просто грязно. И из этой грязи выбираться нужно одному.
Он аккуратно, стараясь не касаться её кожи, убрал руку Марии со своей груди. Перелез через край кровати. Ноги были ватными, но послушными. Он поднялся с кровати, где провел ночь, и теперь стоял над ними, глядя сверху вниз. Это был взгляд палача на казненных, или археолога на раскопки какой-то древней, мерзкой цивилизации.
Мария пошевелилась, поцеловала воздух там, где только что была его грудь, и уткнулась носом в подушку, пахнущую его отцом. Сергей пошел в ванную. Он не включал свет. Он просто смотрел в зеркало на свое лицо. Бледное, с синяками под глазами, но спокойное. Чудовищно спокойное. Он умылся ледяной водой, надел джинсы и футболку. В карман положил телефон. Тяжелый, как кирпич. Когда он вышел в коридор, запах квартиры ударил в ноздри с силой удара током. Запах несвежего белья, дорогого табака и — главное — секса. Тяжелый, спертый запах греха, который въелся в обои, в ковры, в мебель.
Он прошел на кухню. Поставил чайник. Ждал, пока закипит, глядя в окно. На улице текла обычная жизнь: кто-то бежал на работу, кто-то выгуливал собаку. Мир не знал, что в квартире номер сорок два свершился крах морали.
В спальне послышались голоса. Сначала бас Павла Петровича — бодрый, довольный. Потом тонкий смех Марии. Они выходили. Сергей слышал их шаги. Они не просто шли — это был парадный выход. Победители. Они вошли в кухню. Павел Петрович был в халате, расчесанный, с розовым цветом лица. Мария — в своем пеньюаре и с чашкой кофе в руках. Они смотрели друг на друга с нежностью, которую вчера купили ценой совести Сергея.
— Доброе утро, сынок! — бодро бросил отец, подходя к столу. — Спал как убитый? Это всё после бурной ночи, ха-ха!
Он подмигнул. Этот жест был самым ужасным, что Сергей видел в жизни. Это было подмигивание сообщника. Мария подошла к Сергею, обвила его шею руками сзади и прижалась щекой к его затылку.
— Доброе утро, мой муж, — прошептала она. Она говорила так же, как вчера, когда убеждала его лечь в постель с отцом. Тоном гипнотизера, который уверяет, что боль — это удовольствие. — Ты как?