— Пап, как ты можешь так говорить! — вскочил Сергей, его лицо залилось краской. — Она... она хорошая! Она добрая!
— Она — охотница! — рявкнул Павел Петрович, тыча пальцем в сторону Марии. — Я видел таких. Она хочет твою прописку, мое наследство, статус! Через месяц она приведет сюда кавказцев или своих родственников, и моя квартира превратится в ночлежку!
Мария перестала улыбаться. Её глаза сузились.
— Я не охотница, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. — Я женщина. И я люблю твоего сына. Если ты нас выгонишь, Сережа уйдет со мной. Мы поженимся без тебя.
— Ну конечно! — фыркнул Павел Петрович. — Идеальный план. Жить в общежитии или снимать шалаш. Сережа, подумай головой, а не... тем местом, которым ты сейчас думаешь.
Сергей побелел. Он смотрел на отца с ненавистью и мольбой одновременно.
— Мы женимся, — твердо сказал он, сжимая кулаки. — Я сказал.
— Тогда извините, — Павел Петрович развернулся к ним спиной. — У меня нет детей, достойных моего имени. Уходите. И заберите с собой этот вонючий запах дешевизны.
Он стоял у окна, глядя на темный пруд, ожидая, что они начнут кричать, плакать, уговаривать. Но наступила тишина.
— Пойдем, Сережа, — спокойно сказала Мария. — Он не понял. Он слеп.
Шорох одежды. Звуки шагов. Дверь хлопнула. Павел Петрович остался один. Он выглянул в окно и увидел, как сын и эта... Мария, уходят под свет фонаря. Сергей что-то ей говорил, обнимая за плечи. Она слушала, глядя вниз, но профиль её лица был суровым и сосредоточенным.
Старый профессор усмехнулся.
— Ну что ж, — сказал он пустой комнате. — Пусть попробуют. Неделя — и он вернется с поджатым хвостом между ног. Я знаю эту породу.
Он повернулся к столу, чтобы налить себе коньяка, и вдруг почувствовал, как дрожат руки. И не от злости. Он вспомнил её ноги в сетчатых колготках. Вспомнил запах духов. Вспомнил, как она сидела в его кресле, на месте, где обычно сидел он. И почувствовал страшное, липкое желание, смешанное с отвращением. Он проклял себя и выпил коньяк залпом, стараясь сжечь этот образ изнутри огнем. Но огонь не помогал. Образ оставался.
Павел Петрович стоял у окна еще долго, пока фонари на Патриарших не залили улицу мертвенно-желтым светом. Дождь начинал моросить, размывая тени уходящих фигур. Он смотрел, как они сливаются с серой массой города, как два маленьких, незначительных насекомых, покидающих муравейник.
— Пусть топчутся, — выдохнул он, обращаясь к портрету Канта на стене. — Пашут в своей грязи, а потом прибегут, умоляя об истинной чистоте.
Он был уверен в этом. Абсолютно уверен. Павел Петрович знал механику человеческих страстей, описывал её в своих лекциях, разлагал на атомы. Эмоция — это вспышка. Это искра, которая гаснет без топлива. А топливом для их ссоры был сам Павел Петрович, его дом, его авторитет. Стоит сыну лишиться этого — и гора родительского давления прижмет его к земле, заставив смириться. Мария сбежит первой, как только поймет, что за «любовью» не стоят ни золотые горы, ни даже московская прописка.
Следующие три дня в квартире царил божественный покой. Павел Петрович работал над новой монографией, ни разу не включив телевизор. Тишина была плотной, уютной, словно вата. Он возвращался к мысли, что победил. Что варвары остались за стенами, что он отстоял свой Алтарь Разума.
Но в субботу утром тишину нарушил звонок. Короткий, отрывистый, без страха и трепета. Павел Петрович открыл дверь, ожидая курьера с книгами или, на худой конец, сантехника, которого он вызвал накануне.
На пороге стоял Сергей. Рядом с ним стояла Мария. И за их спинами, на мокром полу, возвышалась гора чемоданов. Кожаных, дешевых, облепленных скотчем.
— Доброе утро, — сказал Сергей. В его голосе не было и тени прошлого страха или упрямства. Была ледяная решимость.
Павел Петрович почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опешил.
— Что это значит? — спросил он, глядя на чемоданы. — Вы решили устроить пикник на лестничной клетке?
— Мы решили жить здесь, — спокойно ответила Мария. Она стояла, выпрямившись, и взгляд её был открытым, вызывающим. Она не была гостьей. Она заявляла о правах.
— В моем доме? — голос Павла Петровича сорвался на фальцет, он тут же закашлялся, восстанавливая бас. — Вы, очевидно, сошли с ума. Вон отсюда!
— Пап... — Сергей положил руку на ручку чемодана. — Мы не гости.
Он полез в карман куртки и достал смятый документ. Свидетельство о браке. Павел Петрович посмотрел на штамп. Синие чернила. Дата - позавчера.