Сергей не дрогнул. Он не попытался снять её руки.
— Нормально, — сказал он. Голос его звучал ровно, без интонаций. — Я чаю налью?
Он налил три чашки. Сел на своё место. Мария села рядом с отцом. Они устроились как две гиены, которые только что сожрали антилопу и теперь отдыхают.
— Сегодня суббота, — радостно начал Павел Петрович, раскладывая газету. — Предлагаю не лениться. Сынок, сходи в магазин. Мария, ты поможешь мне с корректурой рукописи? Твои глаза молодые, лучше увидишь опечатки.
Он строил планы. Планы на их общее, грязное будущее. Сергей отпил чай и поставил чашку на стол. Звук удара об столешницу был звонким, как удар ножа гильотины.
— Я никуда не пойду, — сказал он.
Мария и Павел Петрович переглянулись.
— Что? — нахмурился отец. — Почему?
— У меня есть дело, — Сергей положил на стол мобильный телефон. Экраном вниз. Черная, глянцевая пластинка. — Тоже нужно кое-что откорректировать.
Он не торопился. Он смотрел на них. На отца, который построил карьеру на этике, и теперь жил в грязи своей похоти. На жену, которую он любил, и которая оказалась чудовищем с красивым лицом.
— Какое дело? — Мария пыталась ухватить его за руку под столом, но Сергей отдернул ладонь. — Сережа, ты что?
— Давайте я расскажу, — спокойно прервал её Сергей. Он повернулся к отцу. — Ты вчера произнес блестящую речь, пап. О том, что мы ломаем рамки. Что мы — «новая семья». Что мы — честны друг с другом.
— Да, — Павел Петрович важничал. — Это так. Мы сняли стеснения.
— Совершенно верно, — кивнул Сергей. — Мы стали честными. Но быть честными... опасно. Видите ли, честность подразумевает полную открытость. А полная открытость подразумевает, что о нас должны знать и другие.
Он провел пальцем по экрану телефона.
— Я записал нас, — сказал он. Тишина в комнате стала вязкой, как клей. — Вчера. Когда мы там развлекались.
Лицо Павла Петровича мгновенно потеряло всякий цвет. Оно стало серым, как пепел. Рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Мария побледнела. В её глазах вместо лисьей хитрости застыл звериный, пустой ужас.
— Ты... — выдохнула она. — Ты что, сумасшедший?
— Абсолютно, — согласился Сергей. — Сумасшедший от того, что происходит в моем доме. Но давайте вернемся к философии, пап. Ты учил, что истина — это благо. Вот она. Истина в этом файле.
Он коснулся экрана.
— Видеоролик уже скопирован, — продолжил он тем же спокойным голосом, которым обсуждал бы погоду. — Он в облаке. И у меня есть таймер. Если что-то случится со мной... или если я нажму кнопку сейчас... эти полчаса истины улетят на почту деканата. Твоим коллегам. И родителям Марии в её поселке. Весь интернет будет знать, как «доктор наук» и его сын трахают одну девку вдвоем
Павел Петрович схватился за сердце. Он задышал как бегун.
— Ты... ты не можешь... — прохрипел он. — Это... это уничтожит меня.
— Разрушит карьеру, — поправил Сергей. — Тебя — и её. Представь, как это будет выглядеть в глубинке? Она вернется домой изгоем. А тебя выгонят с позором. Ни одной лекции, ни одной статьи. Ты будешь изгнанным из своего храма Разума.
Мария вскочила. Стул грохнулся об пол.
— Сергей, ты не смеешь! — визжала она. — Это же наш секрет! Наша любовь!
— Это наш позор, — поправил он, глядя ей в глаза. В них больше не было любви. Только страх потери комфорта. — Я не буду жить на этой помойке, Маша. И я не буду помогать вам измазывать себя дерьмом.
Он встал.
— У меня есть условия. Ты, пап, подписываешь сейчас отказ от квартиры и переписываешь ее на меня. Ты переводишь мне все сбережения. И ты выезжаешь. Сегодня. Книги можешь забрать с собой. И ты, Мария, — он посмотрел на жену. — Ты выезжаешь вместе с ним. Я развожусь. Точка.
— Ты шантажируешь нас?! — Павел Петрович пытался вскочить, но ноги не держали.
— Нет, — Сергей спокойно допил остывший чай. — Я предъявляю счет. За мою психику. За мою молодость, которую вы украли. За тот факт, что я вчера стал... тем, кем я стал. Цена — ваша свобода и деньги. Или — ваша публичная казнь.
Он положил на стол листок бумаги и ручку.
— У вас есть минута. Решайте.
Минута тянулась, словно резиновая удавка. Тиканье часов на стене стало громким, как удары молота по гвоздям крышки гроба. Павел Петрович смотрел на телефон сына, на этот черный, зеркальный экран, и видел в нем не гаджет, а дуло пистолета, приставленное к виску.
Он думал о декане. О совете факультета. О своих студентах, которые смотрят на него с обожанием. Он представил, как это видео — с рычаниями, с визгами, с его старым, дряхлым телом, вонзающимся в молодую плоть — появится в их лентах новостей. Он представил их лица. Омерзение. Сарказм. Отвержение.