Он перестал выходить на работу. Деканат звонил, секретарша в панике спрашивала о лекциях, но Павел Петрович снимал трубку и молчал, глядя в одну точку ободранного ковра, или просто бросал аппарат на пол. Увольнение оформили «по собственному желанию» с формулировкой, смущающей даже самого кадровика, но Павла Петровича это уже не заботило. Вечерами он покупал самую дешевую водку в пластиковой таре, пил ее залпом, не закусывая, и забывался в угасающем сознании, где уже не было ни Канта, ни чести.
Сын честно сдержал слово. Видеозапись, способная уничтожить карьеру профессора, так и не полетела по кафедрам и не попала в сеть. Сергей просто вычеркнул отца из своей жизни. Для него Павла Петровича больше не существовало — он стал пустым местом, биологическим донором, который выполнил свою функцию и исчез. Мария также растворилась в воздухе. Ни звонков, ни попыток примирения, ни даже угроз. Сын жил своей новой, чистой жизнью, в которой старому извращенцу не было места, и это холодное безразличие било Павла Петровича сильнее любого публичного позора.
Чтобы продлить свое жалкое существование, Павел Петрович начал выносить книги. Сначала томики в кожаных переплетах, потом фолианты, потом просто любимые издания. Он нес их в подземный переход у дома и продавал задешево. Сцена была чудовищной: бывший светила философской мысли, профессор Зинник, сутулясь, пересчитывает мелкие монеты, торгуя Кантом и Ницше. Частицы его интеллекта, накопленные за полвека, уходили чужим людям за копейки, а на полках дома становилось пусто и сиротливо.
Павел Петрович сидел в своей однокомнатной квартире на окраине. Окна на кухне были заколочены фанерой. Вокруг валялись пустые бутылки из-под дешевой водки и коробки из-под лапши быстрого приготовления. Остатки книг, его гордость, были сложены в беспорядочный штабель.
Павел Петрович смотрел в черный экран старого телевизора. Ему хотелось сформулировать мысль. Построить софизм, который объяснил бы, почему он проиграл. Почему его интеллект не спас его от физиологии.
— Cogito, ergo sum, — пробормотал он, но голос был дрожащим. — Я мыслю, следовательно я существую. Но я мыслю о том, какой я пустой и никчемный мудак.
Ему не хотелось жить. В этой квартире, без книг, без сына, без её ванильного яда. Он налил остатки водки в граненый стакан. Рука тряслась. Он поднял тост.
— За пустоту. За ту пустоту, что всегда побеждает физическое бытие.
Он выпил залпом и закашлялся. В горле стоял ком. За окном шумел город. Жили люди. Любили. Предавали. Проигрывали. Выигрывали. Где-то там был сын. А Павел Петрович опрокинулся на диван и закрыл глаза, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Он был приговорен — самим собой. Наказание было не в тюрьме. Наказание было в невозможности смотреть в зеркало без отвращения.
Философия закончилась. Осталась только сухая, неумолимая логика расплаты. И это была единственная истина, оставшаяся в жизни профессора.
Прошел месяц. Май сменился июнем, город утопал в цветах и зелени. Жаркое солнце выжигало остатки весенней слякоти.
В парке, неподалеку от университета, жизнь текла своим чередом. Мамы везли коляски, дети гуляли с собаками, старички играли в шахматы. На одной из отдаленных скамеек, в тени раскидистого клена, сидел Сергей.
Он изменился. Лицо, раньше наивное и открытое, стало более жестким, взрослым. Из глаз пропали весёлые огоньки. Теперь его взгляд был спокойным, чистым. Глубоким, как колодец.
Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и читал. Не учебник по социологии. Не методичку. Томик Германа Гессе «Сиддхартха». Ветер трепал страницы, шелестел кроной, и Сергей слушал этот шум, чувствуя, как из него, как ржавчина, уходит напряжение последних месяцев. Шантаж, скандал, развод (брак был расторгнут через неделю после того исторического утра) — всё это осталось в том доме, в грязной вонючей постели, где он оставил свою душу.
Он был свободен. Это была тяжелая, давящая свобода человека, который прошел через минное поле, потерял ногу, но выжил. Он был один, но не чувствовал одиночества. Он чувствовал покой.
Рядом, у соседней скамейки, послышались шаги. Сергей не поднял глаз. Он читал про реку, про ту, в которую нельзя войти дважды. Кто-то сел. Не громко, не навязчиво. Простой шелест одежды, тихий выдох. Сергей машинально перевел взгляд. И застыл.
На скамейке, через небольшое расстояние, сидела девушка. Она была одета просто: джинсы, слегка выцветшие на коленках, белая футболка без принтов, кроссовки. Никакого парфюма. Никакого макияжа, только легкий румянец от прогулки. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого выбивались две непослушные пряди.