— Мы расписались, — сказал Сергей. Глаза его потемнели.
Очки Павла Петровича, кажется, тоже запотели от шока.
— Ты сказал, что у меня нет семьи. Теперь она есть. И Мария — моя жена. Согласно закону, и согласно... — Сергей запнулся, — моральным нормам, я не могу выгнать жену на улицу.
Павел Петрович смотрел на сына, и видел в нем чужого человека. Не мальчика, которого учил умываться и завязывать шнурки. А мужчину, который только что поставил жизнь отца на кон.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — прошептал Павел Петрович. — Ты связал себя с... с этой... он не мог подобрать слово. — С ней. На всю жизнь. С этим... мусором?
Сергей побледнел, но Мария перехватила его руку, сжав её. Она сделала шаг вперед, входя в дом, увлекая за собой чемодан.
— Мы будем жить здесь, пока не найдем свое жилье, — сказала она, проходя мимо тестя. Ударяя его плечом. — У нас нет денег. А Сережа — твой сын. Ты не заставишь нас ночевать в парке.
Она прошла в коридор, оставляя за собой шлейф духов, который так омерзительно кружил голову профессору. Сергей последовал за ней, волоча чемоданы по паркету. Павел Петрович остался стоять с открытой дверью. В дом входил холодный весенний воздух и вонь с улицы. Варвары не ждали у ворот. Они взяли город штурмом.
Он закрыл дверь. В квартире стало шумно. Скрип колес, звон металлических замков, громкие голоса. Мария тут же устроилась в гостиной, раскладывая свои безделушки на буфете, где раньше стояла ваза эпохи ампир.
— Куда я поставлю это? — она подержала перед собой пластиковую статуэтку девочки с ярким лицом.
— В мусорку, — процедил Павел Петрович, проходя мимо.
Они сели за стол. Обеденный перерыв был объявлен немедленно. Мария чувствовала себя хозяюшкой. Она требовала посуду, критиковала холодный чай, давала рекомендации, как варить суп. Павел Петрович сидел напротив, сжимая вилку так, что побелели костяшки. Он смотрел на неё. На её открытую шею, на которую падала густая копна волос. На то, как она жует хлеб — с жадностью, облизывая губы. Он ненавидел её. Он презирал её. Но вместе с тем он чувствовал, как в старом, дряхлом организме просыпается интерес.
Она была живой. Она была здесь. Она вонзилась в его стерильный мир, как шип в тело. И самое страшное было то, что он не мог её выгнать. Закон был на её стороне. Сын — на её стороне. Он был узником в своем же доме.
— Ты ставишь посуду слишком громко, — буркнул он, когда Мария опустила чашку.
— Извини, пап, — подхватил Сергей, испуганно глядя на жену, а потом на отца.
— Я уже не твой папа, — огрызнулся Павел Петрович, но Мария лишь хмыкнула, глядя на него поверх чашки. В этом хмыканье было столько презрения, столько снисходительности к его «причудам», что Павел Петрович почувствовал удар под дых.
Вечером первого дня совместного проживания Павел Петрович сидел в своем кабинете, дверь в который был закрыта на все замки. Он слышал, как в коридоре скрипит половица, как смеется Мария. Он подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Старый, морщинистый мудак. Развалина.
— Ты же хотел познания, — сказал он своему отражению. — Вот тебе и познание. Познание того, как разрушается империя.
Он вынул из шкафа бутылку коньяка. Налил. Пил маленькими глотками, глядя на дверь. За стеной шумели варвары. Они обосновались. И это было только начало.
Глава 2
Прошла неделя, показавшаяся Павлу Петровичу вечностью, отмеренной не в часах, а в ударах пульса, которые, к его стыду, учащались все чаще и чаще. Квартира, некогда бывшая храмом тишины и разума, теперь напоминала базарную площадь, где племя дикарей разбило свой лагерь.
Вторжение произошло быстро и безжалостно. Сначала это были мелочи: зубная щетка в стакане, рядом с его. Потом — несколько пар туфель на полочке, на которой легко мог бы поместиться сам Павел Петрович, ярко-алых, с дурацкими блестками. Они лежали там, как задушенные птицы, крича о своем праве на жизнь.
Но самым страшным было пространство. Квартира, которая прежде казалась ему просторной, сжалась. Воздух стал плотным, наэлектризованным чужим дыханием, чужими запахами. Если раньше здесь пахло воском для паркета и старыми книгами, то теперь эти благородные ароматы безнадежно проиграли битву дешевому лаку для волос, жареной картошкой и тем самым ванильным духам, аромат которых преследовал Павла Петровича даже в его кабинете.
Утро понедельника началось с того, что Павел Петрович проснулся не от будильника, а от громкого, визгливого смеха, доносившегося из кухни. Он вышел в халате, чувствуя себя персонажем из антиутопии, где власть в стране захватили клоуны. На кухне царил хаос. На столе, где обычно лежала свежая газета и чашка черного кофе, теперь красовались пачки чипсов, открытая банка с майонезом и какая-то газировка в разноцветной кружке с сердечками. Мария стояла у плиты в короткой футболке. Не в пижаме, а именно в футболке, которая едва прикрывала её интимные места. Она танцевала под музыку, доносящуюся из ноутбука Сергея, подставляя под звуки басов свои бедра.