Сергей сидел на табурете, обнимая её за талию. Он смотрел на жену с обожанием пуделя, глядящего на хозяйку, и его рот был приоткрыт, ловя каждую мелкую глупость, которую она изрекала.
— О! Папа проснулся! — Мария резко развернулась, не прекращая танцевать. Движения были настолько резкими, что футболка задралась, открывая крепкие, белые бедра. — Мы завтракаем! Хочешь яичницы?
Павел Петрович почувствовал, как под халатом предательски шевельнулось то, что он считал давно умершим.
— Я пью кофе, — холодно отрезал он, проходя к кофеварке. — И у меня болит голова от этого шума.
— Да выключи, Сереж, — скомандовала Мария, и Сергей тут же послушно захлопнул крышку ноутбука. Музыка оборвалась, но в ушах Павла Петровича она продолжала гудеть.
Он стоял, спиной к ним, наливая кофе. Он чувствовал их взгляды на своей спине. Марии — плотоядный, изучающий. Сергея — заискивающий, спрашивающий: «Ну что? Мы молодцы? Мы семейная пара?». Они были ужасны в своей слепой юности. Но самое страшное было то, что Павел Петрович не мог отвести глаз, когда она проходила мимо него к столу.
Она шла тяжелой, мягкой походкой животного. Её ноги были соблазнительными и вульгарными. Павел Петрович поймал себя на мысли, что он рассматривает её не как отец мужа девушки, а как... как мужчина, который давно не видел живой женской плоти. Он стыдился этого взгляда, но не мог остановиться.
После завтрака началась «развеселая» стирка. Мария, видимо, решила продемонстрировать, какая она отличная хозяйка, развесила по всей квартире белье. Павел Петрович, проходя по коридору в свой кабинет, внезапно остановился как вкопанный.
На дверной ручке его кабинета, на спинках антикварных кресел в гостиной, на рамах картин висели её вещи. Грязь. Цветная, кричащая грязь. Там висели ярко-розовые стринги с бантиком, там — красный бюстгальтер с косточками, там — черные чулки, дырявые, со «стрелками». Они висели в пространстве, где еще вчера обсуждали проблемы экзистенциализма, как флаги разбитой армии.
Павел Петрович стоял и смотрел на розовые стринги, развешенные прямо у него над лицом. Лакрица и ваниль смешались с запахом стирального порошка. Это было осквернение храма. Внезапно из ванной вышла Мария с корзиной в руках.
— Ой, я не помешаю? — спросила она с той же фальшивой улыбкой.
Она остановилась прямо напротив него, прислонившись к дверному косяку. Она была босая. Её пальцы на ногах были короткими, с ярко-красным лаком. Она поднимала ногу, почесывая лодыжку, и ноготь скользил по коже, оставляя белую полосу. Павел Петрович смотрел на её ногу. На арку ступни, на пальчики. В голове всплыла картинка: как он взял бы эту ногу в свою руку. Почувствовал вес. Давил бы пальцами в мягкую подушечку стопы.
— Тебе не нравится? — она заметила его взгляд и не смутилась. Напротив, она подставила ногу так, чтобы он видел её лучше. — Старый лак уже выкинула. Это новый. Сереже нравится.
Она произнесла имя сына как вызов. Она знала. Она чувствовала этот электрический разряд, который проскакивал между свёкором и невесткой. Это была не любовь. Это был низменный, инстинктивный торг. Она предлагала товар. И Павел Петрович, к своему ужасу, оказался покупателем, который только что приценился.
— Уберите... это с моей двери, — процедил он, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я здесь работаю.
— Конечно, папа, — она легко выпрямилась, подходя к нему. Она прошла так близко, что её плечо коснулось его груди. На миг запах духов стал невыносимым, ударил в ноздри, смешался с запахом её тела, теплого и цветочного.
— Я же не хочу мешать вашему интеллектуальному труду.
Она улыбнулась — тонкая, понимающая улыбка хищницы, которая видит, что добыча уже в ловушке. Она отошла, развешивая еще один лоскуток ткани. Павел Петрович схватился за косяк, чтобы не упасть. Сердце билось где-то в горле. Ему хотелось её. Ему хотелось схватить это яркое, вульгарное создание и бросить на пол, разорвать эти розовые трусы, вытереть её о ковер, как грязную тряпку, чтобы она не смела так дышать, так смотреть. Он был стар. Он был профессором. И он был голоден.
Вечера в доме Зинника изменились необратимо. Раньше Павел Петрович проводил их с томиком Платона или бокалом сухого вина, наслаждаясь безмолвием. Теперь же его гостиную превратили в развлекательную зону.