За стеной раздался резкий, высокий крик Марии. Она кончала.
— Сережа! — взвизгнула она. — Боже!
Павел Петрович сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. Его рука сжалась, доводя себя до края, но не переходя его. Он слушал, как затихает крик, превращаясь в тяжелое, прерывистое дыхание. Он слушал, как сын что-то говорит ей, хрипло и ласково. Он лежал в грязной постели, с грязной, возбужденной плотью, и чувствовал себя падальщиком. Падальщиком, который питается чужим пиром. Но он не мог остановиться. Сладость греха была слаще любой философской истины. Он лежал и слушал, как затихает шум за стеной, но тишина была уже не девственной. Она была наполнена эхом совокупления. И Павел Петрович знал: его былая чистота мертва. Сгнила. И это начало конца.
Утро наступило как неизбежное похмелье — безрадостное, с раскалывающейся головой и металлическим привкусом на языке. Павел Петрович проснулся раньше будильника, лежал с открытыми глазами, глядя на белый потолок. Тело казалось чужим, тяжелым, налитым свинцом. Оно требовало покоя, но разум вертел вчерашние звуковые фрагменты, как заезженную пластинку.
Он встал, пошел в ванную. Умылся ледяной водой, посмотрел в зеркало на старого человека с мешками под глазами и сальным блеском на лбу.
— Ты — извращенец, — сказал он своему отражению. — Ты — старый, больной извращенец, который подглядывает за детьми.
Он брился, и бритва скользила по щекам, но срезала не щетину, а остатки самоуважения. Он пытался найти философское обоснование случившемуся. Фрейд сказал бы про Эдипов комплекс, но Павел Петрович знал — это чушь. Ницше назвал бы это "Волей к власти", но властью он не обладал. Это было проще и гаже. Это была биология. Старый, подыхающий кобель нюхает юную суку, когда её берет другой пес. Всё.
Одеваясь, он потянул время. Не хотел выходить из спальни, не хотел видеть их. Страшно было не того, что они скажут. Страшно было то, что он увидит. Он боялся, что при виде его Мария будет выглядеть иначе.
Но голод пересилил стыд. Философия тоже требует топлива. Он вышел в кухню. Они были там.
Утренний свет, заливающий стол, был беспощаден. Мария сидела на своем месте. Она была одета в ту же футболку, что и вчера, но теперь она была помята. Волосы растрепались, и они не были собраны, а струились по плечам темно-русым каскадом. Она светилась. Словно налитая светом, излучала здоровье, энергию, ту самую жизнь, которой так не хватало Павлу Петровичу.
Она ела яичницу, поджаренную Сергеем, и вытирала губы куском бумажной салфетки. Движения её были плавными, ленивыми, удовлетворенными. Сергей сидел напротив и смотрел на неё с обожанием. У него была глупая, счастливая улыбка победителя.
— Доброе утро, — сказал Сергей, заметив отца. — Кофе будешь? Я сам поставил.
Павел Петрович кивнул, молча прошел к своему месту. Потом он взглянул на Марию. И увидел это. На её шее, у основания, где начинался вырез ключицы, проступало багровое пятно. Гематома. Синяк. Любовный укус. "Отметка", которую оставил Сергей, когда они бились в постели за стеной.
У Павла Петровича перед глазами поплыла красная пелена. Он представил, как сын в порыве страсти вонзился зубами в эту нежную, пахнущую духами кожу. Он представил, как Мария стонала, когда это произошло. И вдруг ощутил дикую, слепую злость. На сына за то, что тот мог. И на неё — за то, что она позволила.
— Ты что, споткнулась? — голос Павла Петровича прозвучал грубее, чем он хотел.
Мария подняла на него глаза. В них был сонный, сытый блеск.
— Что? — она переспросила, и голос у неё был хриплым, с надрывом. Ночью она кричала, и голосовые связки устали. Это пронзило Павла Петровича, как электрический ток. Слышать последствия того, что он только что слышал.
— На шее. Пятно, — он ткнул пальцем в синяк.
Мария не смутилась. Она лениво потянулась, выгибая спину так, что грудь выперла вперед, и провела рукой по шее, касаясь пятна.
— О, это... — она хихикнула, глядя на Сергея. — Комар укусил. Правильно, Сереж?
Сергей покраснел, но улыбнулся шире.
— Да. Большой комар.
Они подмигнули друг другу. Это был их секрет, их маленький мирок, из которого тесть был исключен. Но Павел Петрович почувствовал себя грязью, в которую наступили босой ногой. Он видел синяк. Он слышал хрипоту голоса. Он чувствовал запах секса, который они вместе несли на кухню.
— Мне кофе, — процедил он, отвернувшись.
Мария спохватилась.
— Сама налью, пап! — она вскочила. Футболка задралась выше, обнажая ноги до середины бедра.