Она подошла к нему сзади, наклоняясь за чашкой. Павел Петрович почувствовал её тепло у своей спины. Он почувствовал запах — она пахли мужским одеколоном и своей вагиной. Она медленно выпрямилась, проплывая мимо его локтя.
— Спокойной ночи тебе вчера не было, да? — она прошептала прямо ему в ухо. — Я знаю, что ты бодрствовал. Скрипела кровать... у нас.
Она сказала "у нас". Она знала. Она знала, что он слушал. Она просто чувствовала своим хищным чутьем. Она не ждала ответа. Она поставила чашку перед ним, намеренно сильно ударив её о столешницу. Кофе расплескался, темным пятном подступая к краю.
— Пейте на здоровье, — она сказала громко, вернувшись к Сергею.
Павел Петрович смотрел в чашку. В темной жидкости отражалось его лицо — перекошенное, морщинистое, пропитанное желчью. Он ненавидел её. Он ненавидел её вульгарность, её цинизм, её умение играть людьми, как пешками. Но когда он отхлебнул кофе, обжигаясь, он поймал себя на мысли, что самое яркое, живое впечатление этого утра — этот синяк на её шее. И желание — болезненное, гнилое — сжать этот синяк зубами, укусить, сделать свой. Рядом. Свою метку.
Он был в ловушке.
Глава 4
Прошло еще несколько дней, и в квартире установился неестественный, угнетающий режим перемирия. Павел Петрович перестал скандалить открыто. Он понимал: это слабость. Скандал лишь сплачивает врагов, заставляя сына защищаться, а жену — играть роль великомученицы. Он выбрал тактику игнорирования. Стены его кабинета стали его бункером.
Мария, чувствуя это холодное отстранение, изменила тактику. Если первую неделю она изображала «любимицу и хорошую хозяйку», то теперь она сбросила маску. Она перестала скрывать свою природу. Теперь она ходила по дому так, как будто была одна в комнате гостиничного номера.
Утром в среду Павел Петрович, выходя на кухню за водой, наткнулся на неё в коридоре. Она была в коротких, едва прикрывающих попу шортах и майке, которая стала прозрачной от стирки. Ни лифчика, ни нижней сорочки. Только молодое, упругое тело, готовое к потреблению.
Она босиком ступала по паркету, и звук её шагов — мягкий шлеп-шлеп-шлеп — резал тишину коридора. Мария увидела тестя, но не испугалась, не прикрылась. Напротив, она замедлилась, словно давая ему возможность рассмотреть экспозицию.
— Доброе утро, пап, — сказала она сияя. — Ты же за водой? Я тебе налью.
Она протянулась к полке со стаканами, и майка вздернулась вверх, открывая плоский животик и тугой, нежный низ живота, переходящий в резинку шортов. Павел Петрович замер. Его взгляд был прикован к этой детали. Он видел, как врезается резинка в тело, как кожа на бедрах светится здоровьем. «Это грех, — пронеслось в голове. — Это плоть. Это дьявольский соблазн». Но он не мог отвести взгляд. В его висках стучала кровь.
— Я сам, — процедил он, пытаясь пройти мимо. Но коридор был узким. Приходилось сближаться.
Когда они поравнялись, Мария не прижалась к стене, как воспитанная девушка. Она встала прямо, чуть выставив грудь вперед. Он почувствовал запах её духов — тот самый навязчивый, приторная ваниль, который теперь смешался с запахом её тела, теплым и слегка кислым, как от спелых яблок. Их плечи соприкоснулись. На секунду — мягкое, горячее прикосновение. Павел Петрович вздрогнул, как от удара током, и отдернул плечо. Мария же осталась на месте, глядя ему в след, и в этом взгляде, сквозь спину, он чувствовал её усмешку.
Весь оставшийся день он не мог работать. Он сидел над рукописью, но буквы расплывались. Внутри него бушевал шторм. Его сознание, воспитанное на диалектике и этике, ярилось и проклинало «эту шлюху», но тело — старое, предательское тело — дрожало, отзываясь на каждый её шаг, на каждый шелест платья в коридоре.
Вечером, за ужином, она нанесла решающий удар. Они сидели втроем за столом. Сергей, уставший после пар, увлеченно рассказывал отцу про какую-то лекцию по социологии, стараясь наладить мосты. Павел Петрович слушал сына, кивая, но все его внимание было приковано к Марии.
Она сидела напротив. Её платье с глубоким вырезом оставляло мало чего воображению, но она нашла способ усилить эффект. Она вращала вилкой в тарелке, а затем открывала рот, и её язык, ярко-розовый и влажный, облизывал зубчики. Это было невинно и одновременно выглядело как репетиция минета.
Вдруг она «случайно» выронила вилку. Железо с лязгом ударило о пол. Мария резко вскочила.
— Ах, простите! — воскликнула она. — У меня руки такие кривые.
Она наклонилась под стол, чтобы подобрать прибор. И всё встало на свои места. Павел Петрович потерял дар речи. Когда она наклонилась, платье лишилось всякой своей функции. Передняя часть отвисла, открывая взору её грудь. Не просто бюст — нет, она показала соски. Два темных, крупных, возбуждающих кружочка, которые налились кровью от прохладного воздуха в столовой.