Она не спеша, очень медленно поднимала вилку с пола. Её движения были размеренны, демонстративны. Она знала, что он смотрит. Она знала, что её грудь маячит перед глазами профессора. Павел Петрович задохнулся. У него перехватило дыхание так, будто кто-то сжал ему горло. Он смотрел на эти соски, на эти тяжелые, сизые кружки ареолов, и перед глазами вспыхнула белая пелена. Он забыл, где находится. Забыл, что перед ним жена сына. В мире осталось только это — плоть, которую ему показывают как на блюдечке.
Она выпрямилась, поправляя платье, но не торопливо, а плавно, словно лелеяла своё тело. Подняла глаза на Павла Петровича. Он не успел отвести взгляд. Он был пойман.
И тут она улыбнулась. Это была не улыбка невинной девушки, которая уронила вилку. Это была улыбка хищницы, которая загнала кабана в капкан. Губы её сложились в ленивую, понимающую дугу. Она слегка прищурилась, и этот взгляд говорил о том, что ей известна цена его души. Она видела его желание. Она читала его, как открытую книгу. И это ей нравилось.
— Что ты смотришь, папа? — спросила она тихо, сладким, карамельным голосом, который слышал только он. Сережа продолжал бубнить что-то о Марксе и не обратил внимания.
Павел Петрович поперхнулся воздухом.
— Я... я смотрел на лампу, — пролепетал он, краснея до корней волос. Половина его жизни прошла в академических спорах, он спорил с член-корреспондентами, но никогда не чувствовал себя таким глупым и уязвимым.
— Лампа? — она повторила, скользя пальчиком по краю своего выреза. — Я думала, ты смотрел на меня.
Она подмигнула. Открыто. Цинично. Павел Петрович понял всё. Это была не игра. Это была война. И объявлена она была не сыну, а ему. Она знала его слабость. Она знала, что он старый больной волк, который смотрит на молодую волчицу. И она собиралась его съесть.
Ужин закончился для Павла Петровича как сон в лихорадке. Сергей, ничего не заметив, отодвинул тарелку, благодарно потирая живот.
— Спасибо, Маш, за ужин. Пап, я пошел в душ. Голова после пар раскалывается, полежу в воде.
Он встал, поцеловал Марию в макушку — то же самое место, куда Павел Петрович в мыслях целился своим кулаком — и вышел из столовой. Дверь в ванную хлопнула, и через секунду заурчал кран, зашуршала вода.
Остались двое. Мария продолжала сидеть напротив Павла Петровича. Она не спешила убирать со стола. Она сидела, положив локоть на стол, и подперла щеку кулачком. Глаза её были полуприкрыты, взгляд тяжелым, тягучим. В комнате повисла тишина, но это была не тишина библиотеки. Это была тишина засады, когда зверь в кустах перестал дышать, прислушиваясь к шагам жертвы.
— Ты не доел, пап, — тихо сказала она.
Ее голос был другим. В нем не было ни капли той девической невнятности, что она демонстрировала при сыне. Он стал ниже, стал грудным, проникновенным.
— Я сыт, — ответил Павел Петрович, но язык не слушался его. Он оцепенел. Он чувствовал, как под столом её нога, босая после того, как она сняла туфли, нащупала его лодыжку.
Павел Петрович дернулся, ударившись коленкой о столешницу.
— Убери ногу, — прошипел он, краснея от стыда и злости. — Я твой свёкор!
Мария не убрала. Напротив, она подвинула стул ближе, и её ступня скользнула выше, по голени икры, под штанину брюк Павла Петровича. Кожа её была горячей, ступня — мягкой и сильной.
— Свёкор... — протянула она, смакуя слово. — Свёкор — это когда есть уважение. А здесь есть только желание. Я вижу, как ты на меня смотришь, пап. Я видела, как ты смотрел на мои сиськи под столом.
Она нагнулась вперед, облокотившись о стол, и декольте открылось полностью. Два темных ареола смотрели на него, как два дьявольских глаза.
— Не ври, — шепнула она. — Мне нравится, как ты смотришь. Мне нравятся старые мужчины. Они умеют беречь... и платить.
Она выпрямилась и встала.
— Пойдем на кухню, посуду мыть, — скомандовала она, и это была не просьба.
Она прошла впереди него, и Павел Петрович, проклиная свой возраст, свою слабость и этот дьявольский день, пошел следом. Он шел как на казнь, но ноги сами несли его за этим развевающимся хвостом, за этим запахом ванили и молодой плоти.
На кухне она стала к раковине, спиной к нему. Вода заурчала. Мария мыла тарелку, и движения её бедер под тканью платья были гипнотическими. Павел Петрович стоял у двери, не зная, убежать ли ему или подойти. Она повернулась, вытирая руки о полотенце. Руки были мокрыми, розовыми от горячей воды.