Заметив, что я затосковал, Максимыч начал извиняться за бестактность. Машинально кивая, я не слушал его. Невыносимо тяжело вдруг стало. Хотелось сейчас же собраться и уехать обратно. Но за окном была ночь. И дождь лил как из ведра.
Подойдя к окну и приоткрыв форточку, он произнес:
— С завтрашнего дня к нам автобусы перестанут ходить.
— А как же к электричке людям добираться? — спросил я.
— Пехом… — ответил он.
— Двадцать километров по грязи? — удивился я.
— Не по грязи, а лесом… — поправил он. — Когда дороги раскисают, мы только лесом и ходим. Другого пути нет, — и добавил: — Это вам поначалу без привычки такой путь кажется дальним. А привыкнете, туда и обратно засветло можно вернуться. Хлеб у платформы тоже не всегда бывает. С каждым годом снабжение паршивеет. Неперспективные мы, вот и мучаемся…
Дождь шумел по крыше. И грозно ему вторя, ветер завывал в трубе. Мечтательность мою как рукой сняло. В той глуши я почувствовал себя одиноким.
— А где я жить буду? — спросил я Максимыча.
— Сегодня переночуешь у меня. А завтра отведу вас к Михайловне, так сказать, под ее крыло. У ней дом на две половины, в одной вы и будете жить…
И, вспомнив о попе с воспалением легких, Максимыч заторопился.
— Может, чем помочь? — предложил я свои услуги.
— Да нет, он не тяжелый… Живет рядом. Укол ему сделаю и вернусь…
Он постелил мне на широкой старинной кушетке, и, поблагодарив его, я тут же заснул.
Встал рано утром. На дворе лил дождь и шумел ветер, то и дело разгоняющий капли на оконном стекле. В соседней комнате Максимыч принимал больную. По разговору понял, что к нему пришла сторожиха. Ночью она подвернула ногу, и фельдшер, успокаивая ее, накладывал тугую повязку.
— А как же с обувкой быть?.. — то и дело бубнила старуха. — Нога ведь не влезет.
— А куда вам ходить?.. — спокойно говорил Максимыч. — Для передвижений по комнате дам вам костыль. На больную ногу старайтесь не наступать. Если будете все соблюдать, денька через три все наладится.
— А как же амбары? — не унималась старуха.
— Амбары подождут… Наших воров вы всех знаете. А чужие в распутицу не придут.
— Хорошо, — не унималась она, — а кто рабочие дни мне проставит?
Я посмотрел на нее из-за перегородки. Она сидела на табуретке, положив больную ногу на кушетку, и смотрела не на ногу, которую умело перевязывал фельдшер, а на его хладнокровное лицо.
— Я вам справку дам, а если потребуется, и бюллетень…
Наложив повязку, Максимыч тылом ладони сбил свою шапочку на затылок, присел на кушетку и посмотрел на бабку, которая в прежней растерянности смотрела на него.
— Ну чего?.. — улыбнулся он. — Дело сделано, — и добавил: — Хотите чаю?..
— Нет… — улыбнулась вдруг и старушка. — И больничный мне не нужен. Никогда не брала его и брать не буду… В крайнем случае, чтобы отлежаться, на работе с кем-нибудь перепрошусь. И костыль, зачем мне костыль… Я никогда не костыляла. В крайнем случае, найду какой-нибудь кол и буду на него опираться. С колом все же как-никак посолидней.
Она сняла с кушетки ногу и, опустив ее на пол, попыталась стать на нее.
— Боли нет, одна хромота… — и с помощью все того же Максимыча натянув на ногу старый, больших размеров кирзовый сапог, она, попрощавшись с ним, поковыляла к двери.
— А я думал, вы все утро проспали… — увидев меня, произнес Максимыч и, накинув плащ, сказал: — Я отведу вас сейчас к Михайловне, а примерно через часик заеду за вами, и мы отправимся на ферму.
Мы шли по грязи, и хотя дождик был реденьким, все равно промокли. Зонтик под порывами ветра мотало из стороны в сторону. Я держал его двумя руками, шагая за Максимычем, который не любил зонтов, да и не нужен он был ему: огромный капюшон брезентового плаща защищал его голову от дождевых струй. Вскоре мы пришли к большому деревянному дому. Толкнув калитку, Максимыч сказал:
— Жаль, Михайловны дома нет. Хлеб, наверное, разносит. Но ничего страшного, располагайтесь сами, — и ввел меня в домик, а сам ушел.
Ровно через час, как и обещал, он заехал за мной, и мы поехали на ферму.
В красном уголке я начал проводить осмотр доярок, скотников, учетчиков, одновременно делая соответствующие назначения. Но хотя и была осень, когда обостряются многие сердечные заболевания, в основном же ко мне почему-то обращались с простудными заболеваниями. Одних беспокоил насморк, других ангина, у многих болели мышцы. Заболевание, когда застывает мышца, называется миозитом. У скотников был миозит спины, у доярок миозит рук. Условия, в которых работали осматриваемые, не из лучших. Крыша на ферме была дырявой, она постоянно текла, и промокали не только коровы, но и люди, обслуживающие их. Многие окна были не застеклены, и холодный воздух вольготно гулял по помещениям.