С шипением сыпался с купола на окна снег. И ветер кружил, как всегда, непонятно и загадочно.
— Как мне хочется сейчас убежать от самой себя, — прошептала Мила.
— Это не стены на тебя так действуют, а ночь, — попытался выправить ее настроение Иван.
Ему не хотелось смотреть на лики. Ох как бы он был рад, если бы их глаза залепил снег. Но, увы, он, как назло, был не влажен, а сух, и, ударяясь о стены, он тут же скользил, а затем осыпался вниз, точно речной песок.
— Нет, — с горечью усмехнулась она. — Это не ночь во всем виновата. А мы с тобой. Не так мы, видно, жили, понимаешь ли ты, не так мы жили, раз нам страшно находиться в храме… — И, прижавшись к нему, она вдруг прошептала: — Тише, тише… Слышишь. А потом попросила: — Погаси, пожалуйста, фонарь, кажется, кто-то сюда идет…
Он торопливо загасил фонарь. А потом с такой поспешностью оглянулся по сторонам, что чуть было не упал.
Но, увы, как ни всматривались они и ни вслушивались, никого так и не увидели Синева, величавая ночная синева, возвышалась перед ними, насколько только глаз мог видеть.
— Значит, ошиблась я… Значит, ложным было мое предчувствие… — И вдруг, подойдя к одной из росписей, Мила сняла варежки и теплыми ладошками начала убирать с картины иней.
И он тут же таял, и капельки тоненькими струйками бежали вниз и, не добежав до земли, на полпути замерзали.
— А может, мне привиделось. — Руки ее коченели от холода, а она все оттирала и оттирала от снега картину.
Голос ее был полон надежды и радости. Глаза — любви. И в эти минуты Иван мог поспорить с кем угодно, что милей ее он никого не видел. Он покорно стоял рядом с ней.
— Здесь хорошо, — улыбнулась она ему.
И он не знал, что и сказать. Ибо не мог осмыслить все происходящее. Ну а еще, стоило ему посмотреть в глаза святых, как ему становилось не по себе. За руку он потянул ее за собой, на ходу подхватив потухший фонарь.
— Да пусти ты меня, пусти, — вырывалась она.
И полы пальто ее трепыхались на ветру. Платок упал с головы. И длинные волосы, точно удивительно сказочные синие кружева, щегольски плясали и спорили с ветряными воздушными струями. Одна варежка выпала из кармана, и ветер, приподняв ее, выбросил в окно и там, в снежном просторе, вцепившись в нее, точно пес в сладкую кость, понес далеко-далеко.
Он оторопело пожал плечами, затем, пнув ногой снег, точно ком соломы, спросил:
— А сколько сегодня мороза обещали?
— Сорок. А что?
— Тело почему-то дрожит, — прошептал он.
Она кинулась к нему и начала торопливо растирать щеки, лоб и руки.
— Милый, успокойся, это выходят из тебя остатки биополя. Крепись, надо всего минут пять продержаться, и все пройдет.
И он держался, сжимался, кусал губы до крови, а биополе все не выходило и не выходило.
— И зачем, зачем мы только в такое позднее время пришли сюда…
Мила вдруг поднесла пальчик к губам:
— Тише, тише… Ты слышишь, кто-то дышит. Скорее бежим отсюда…
И их вновь потянуло домой. Да так, что они, позабыв фонарь, но зато взяв друг друга за руки, понеслись навстречу пурге, не чувствуя под собою ног.
Вскоре сугробы исчезли. И они пошагали по уплотненному снежному насту. Ярко-красные, голубые, зеленые и синие огни, точно огромная стая птиц, предстали перед их глазами. А потом они вдруг увидели полосатый шлагбаум и желтую будочку с тремя светящимися фонарями на крыше и огромного будочника в зеленом полушубке, обледеневшие полы которого до того были длинны, что они вместе с валенками утопали в невысоком снегу.
— Ты чего не спишь? — спросил Иван будочника.
— Боюсь замерзнуть… — прокричал тот и затопал и запрыгал точно ужаленный.
«Пи-пи-пи!» — пиликал под крышей будочки сигнальный динамик. Щелкали недалеко автоматические стрелки. И огромные светофоры пламенели ярко и властно. Ивану вспомнился свой фонарь. И ему жаль стало, что он оставил его в храме.
Мила посмотрела в сторону светящегося здания станции.