«Дура Валька, ох и дура… — подумал Андрей, становясь в очередь. — Трезвого не захотела меня, а теперь вот возьму и напьюсь. И к ней не пойду. Пойду в избу, печь затоплю, сварю яиц».
Андрея высмотрел сосед по лестничной клетке, стоящий впереди.
— Иди сюда, — махнул он рукой.
Андрей, поблагодарив его, встал впереди него.
— Ты что, опять с женой полаялся?
— Да было немного… — ответил Андрей.
— А я вижу, вид у тебя, словно пес побитый. В самый раз только выпить… — И, улыбнувшись, он подтолкнул Андрея: — Давай, шевелись…
Андрей взял бутылку и отошел от прилавка. Хотел прямо тут же, за углом, немного выпить, но передумал. Мелкий дождь хлестал, щекотал губы и щеки, попадал за ворот, в глаза. Он рад был, что мок под дождем.
— Не грусти… — улыбаясь, сказал сосед. — Волшебник, который исцелит тебя, в бутылке… — И, попрощавшись, побежал по улице.
Доброе прощание соседа ободрило его.
Наступал вечер, и синеватое в центре летнее небо по краям начинало темнеть. Воздух был влажным, лужицы под ногами, растекаясь, пузырились. До закрытия магазина оставался час. Очередь, разрастаясь от вновь прибывающих мужиков, становилась все более оживленной. Дождь не пугал ее. Да и если бы по ней палили из ружья, она все равно бы не разошлась.
Поздоровавшись с Андреем, к самому прилавку подошел старец с длинной бородой и с палкой в руках.
— Дядя Добрый пришел! Дядя Добрый пришел! — загудела очередь.
Старец был желанный гость очереди, все его знали и уважали. Самые первые, дружно расступившись, пропустили его к прилавку. С молчаливой торопливостью он начал рыться в карманах, но никто не услышал ни звона монет, ни шороха купюр. И тогда, вывернув их, он, посмотрев на очередь, страдальчески произнес:
— Братцы, налейте инвалиду войны сто грамм. А я вам за это что-нибудь божественное спою.
На какую-то секунду-другую очередь замерла. И лишь слышно было, как продавщица прокричала:
— Вы что там, вымерли все?..
Не понимая ситуации, а может, наоборот, улавливая ее, старик обратился к ней:
— Доченька, налей сто грамм, а я тебе за это что-нибудь божественное спою.
И тут только Андрей увидел лицо продавщицы. Пухленькое, кругленькое, с вздернутым кверху носом и потными губами.
— Водка не вода… — огрызнулась она. — А помирать я не собираюсь, чтобы мне божественное петь.
Но тут кто-то закричал:
— Инвалид войны имеет право без очереди…
— Так это же Дядя Добрый, он всегда без денег… — захихикал другой.
— Ну что стоишь как каменный, отходи, тебе говорят… — закричала продавщица, замахнувшись на старика беленькой ручкой. На дожде ее перстеньки заблестели ярче обычного. — Надоел всем хуже редьки, без тебя и так все ясно, всем дорога на тот свет.
— Дочка, я не бутылку у тебя прошу, а сто грамм… — и старик, вывернув пустые карманы, поклонился ей.
Очередь зашумела, загудела.
— А что, братцы, — сказал кто-то, — соберем Дяде Доброму на бутылку, а он нам за это божественную песенку споет.
Может, кто-то из-за скудности денег и не согласен был на это предложение, но промолчал. Большинство проголосовало «за». И через минуту перед продавщицей предстала горка мелочи, собранная мужиками.
— Он просил сто грамм… — вспыхнула она. — А получается целая бутылка.
— Ничего, он крепкий, на ногах стоит… — засмеялись мужики и вручили старику бутылку. — Доволен, дед?
Старик, сняв кепку, поклонился всей очереди, а затем, сунув бутылку за пояс, сказал:
— Никогда не забуду, просил сто грамм, а дали целую поллитру.
— Да он же наркоман… — презрительно фыркнула продавщица. — Каждый день просит сто грамм.
Мужик, покупающий водку после деда, сказал ей:
— Зин, ну будет тебе… Пусть дед споет что-нибудь.
Зинка, коршуном высунувшись из ниши, со злостью крикнула ему: