Прораб, положив ногу на ногу, поправил ворот рубахи и ухмыльнулся.
«Ему все равно, есть я или нет, — подумал Андрей. — На стройке надоело, вот он и пришел ко мне поразвлечься. И ответить грубостью нельзя, чуть что — вызовет милицию. Ведь без меня им намного легче избу снести, чем вместе со мной».
Лицо Андрея от волнения раскраснелось. Он был точно ребенок, которого поставили в угол.
— Смешон ты, — произнес прораб.
— О чем это вы? — настороженно спросил Андрей.
— Да о том, что твоего соседа я зря русским назвал.
— Он действительно русский, и нет здесь ничего плохого, — спокойно произнес Андрей и вдруг резко спросил его: — А вот ты-то так и не сказал, кто такой будешь.
— А я не знаю, кто я… — хитро улыбнулся прораб. — Вроде родом из простых.
— Из простых? — удивился Андрей. — Ты из простых?
— Да… — усмехнулся прораб.
— А на колени можешь стать перед бульдозером, когда избу мою будут сносить?
— Конечно, нет, — самоуверенно ответил тот. — Это я раньше был из простых, а теперь прораб. Меня рабочие слушаются. И в управлении я на хорошем счету. Если стройку задвину на шесть месяцев раньше, мне орден дадут.
— А зачем тебе он? — удивился Андрей.
— Как зачем? — усмехнулся прораб. — Орден это почет!
— Нет, ты не прораб и не… — и Андрей добавил: — Ты юнкер, самый что ни на есть настоящий юнкер. Тот самый, который по приказу сверху все что угодно может совершить. Лешка лучше тебя был, он этого сделать не мог, когда пьяный — другое дело. А ты ведь и трезвый можешь это! Страшно!
Прораб резко встал со стула, потом снова сел. Сравнение его с юнкером задело за живое. Он хотел накричать на Андрея, но передумал.
— Пойми, тебя-то ведь никто не трогает, — рассерженно произнес прораб. — Твоя изба мешает, а не ты.
— А я вам сказал, не трогайте ее…
— Почему?
— А потому, что эта изба для меня все, — и Андрей вспыхнул. — Понимаешь ли ты, все, все…
— Ишь ты какой патриот, — улыбнулся прораб. Настроение вновь вернулось к нему.
— А что здесь плохого?.. — спросил Андрей. — Это вы собираетесь лишить меня дома, а я вас не трогаю.
— Чудик, какой это дом?.. — улыбнулся прораб. — Это же погибающий, никому не нужный мир.
— Ты не прав, — сказал Андрей. — Что бы ни случилось со мной, я всегда буду помнить этот дом, а не этот ваш, — и он указал в окно, за которым шла стройка, — коробочный, с комнатками-камерами. Нет души там… А без души жить, извини…
— Ты так рассуждаешь, словно в этой избе вся Россия.
— Да, в ней вся Россия.
— Вот так вот и сходят с ума, — ухмыльнулся прораб. — Возомнят себя пупом земли и несут всякий вздор.
— Я еще раз тебя спрашиваю, кто ты такой?
— Юнкер, кто же еще, — засмеялся прораб.
— Это кто тебе сказал?
— Ты же только что и сказал.
— Нет, я ошибся, — вскрикнул Андрей. — Ты не юнкер, ты… — и закрыл лицо руками.
Прораб, в растерянности подбежав к Андрею, начал успокаивать его:
— Чудной, ну будет тебе, я пошутил… Русский я, говорю тебе, русский. Отец мой из Орловской губернии, мать из Саратовской. И пришел я сегодня к тебе, чтобы по-человечески поговорить, мирно все дело решить.
Андрей не слушал его. Страшное животное доконало его. Не было больше сил говорить и смотреть на него. Прораб в растерянности прошептал:
— Ну и дела… До этого меня юнкером обзывал, а теперь вдруг плачет. Не зря, видно, Дядя Добрый говорил, что ты на избе этой тронулся… — и, устремив острый взгляд на Андрея, вспыхнул: — По идее, этой избы уже нет. Решением исполкома она давным-давно снесена.
Произнеся все это, прораб удовлетворенно потер руками. Чувствовалось, что он уверен был в своих рассуждениях и считал себя абсолютно правым.
Солнце освещало пол комнаты, краешек печи и сапоги прораба. В косых лучах его бешено кружились пылинки.
Андрей все так же был озабочен. И в этом сказывалось не только его переживание, но и физическое истощение.
— Кто ты? — опять неожиданно спросил он прораба.