— Да все о мучении, — тихо ответил он и, посмотрев в окно, где рядом с комендатурой стояла толпа немцев, презрительно улыбнулся.
Никита был юношей. Старуха это понимала, и в эти минуты он вдруг показался ей не только смешным и наивным, но и беспомощным. А выражение потерянности и какой-то покорной трагичности на его лице тронуло ее до слез.
— Помогай тебе Бог, — поклонившись ему, прошептала она.
За окном зазвучали пистолетные выстрелы, это немцы, развеселившись от выпитого пива, стреляли по лежавшему на дороге автомобильному баллону. Вместе с ними веселился и староста, хорохорясь и что-то крича во всю мощь, он стрелял из автомата в небо, которое по-прежнему было сиреневым и в котором с прежним азартом кружились журавли и голуби, словно и не было войны и беды.
Через день, поздно вечером Никита потушил лампадку в своей комнате и, взяв с собой лишь небольшой узелок, пошел в храм. Он закрылся в нем один. Три мощнейших внутренних замка-засова были надежны, скорее чугунные створки дверей рассыпятся, чем они раскроются. Для надежности он подпер их двумя бревнами, которые старушки заготовили для дров.
Перекрестившись на фольговые иконы, которые чуть поблескивали у алтаря, он, поднявшись в маленькую надалтарную комнатку, которая находилась рядом с колокольней, зажег самую крохотную лампадку в левом, далеком от окна углу. Здесь же, на полу, перед самым окном, выходящим в сторону комендатуры, развязал свой узелок и в темноте очень осторожно разложил на платке невидимые, но определяемые на ощупь предметы. И лишь после того как он разложил их, он немного успокоился. Откуда-то достал корку хлеба, смачно погрыз ее. Затем, расстелив на полу фуфайку, свернулся на ней калачиком и в понятной лишь ему радости тихонько заснул.
День приближался к полудню, когда Никита проснулся. Увидев яркий солнечный свет, вздрогнул. Испуганно встав и подойдя к окну, начал смотреть в него. Комендатура с копошащимися вокруг нее немцами была перед ним как на ладони. От храма до нее примерно чуть более пятисот метров.
— Чуть было не проспал, — прошептал он и, перекрестившись, открыл окно.
Свежий осенний ветер приятно защекотал губы и пугливо забился в бороде и в волосах на голове. Он жадно вдохнул его раз-другой, затем, повернувшись спиной к окну, в какой-то задумчивости осмотрел комнату. Сквозь квадратные проемы напротив видны были большие и малые колокола и веревки от бит. Когда-то здесь дневал и ночевал однорукий звонарь, а теперь его нет, как только началась война, он подался в бега. В углу он увидел старые, покрытые пылью ботинки, миску, изогнутую напополам ложку. «Волка ноги кормят», — с улыбкой подумал он и, по-мирски сунув руки в карманы подрясника, вновь повернулся к окну. У комендатуры стояли грузовики с прицепленными пушками и широкой платформой, на которую грузили снаряды и оружие. А чуть поодаль от комендатуры из двух бензовозов немцы сливали в мотоциклы и легковушки бензин. Некоторые из них прямо тут же на траве принимали пищу, другие пили водку и пиво, третьи, протирая автоматы, курили. Рядом стояли полицаи, и среди них был староста.
Небо, как и вчера, было сиренево-пурпурным. И замшело зеленел рядом с холмами у горизонта лес. Собираясь к отлету, птицы кружились над самыми домами. Разноцветная листва, опадающая с деревьев, с восторгом неслась по дороге и по рыжей, высохшей на солнце траве. Воздух был накален прохладой, он звенел свежестью точно натянутая струна. Так и хотелось кинуться в эту осеннюю прохладу бабьего лета и полететь над землей как птица, вспенивая за собой воздух и разметывая по сторонам трясущиеся облака.
«Жалко, с собой воды не взял», — подумал он и жиденьким взглядом посмотрел на свои руки. Напряжения тела и духа он не в силах был скрыть. Руки дрожали как у пьяного.
— Покойник я, арестант, — прошептал он, и ужас охватил его.
Он вдруг понял, что поступок, на который он решился, был глуп. Но он не мог уже от него отказаться. Продолжая смотреть в окно, в растерянности обхватил руками голову. И от трясущихся рук и она задрожала. Весь смысл его жизни и все мечты, вера и идеалы — все разом куда-то исчезло; словно он и не жил до этого. Перед ним вдруг в воздухе мелькнули чьи-то очень красивые глаза, губы, брови, затем появилась улыбка. Кто это был, он так и не понял. Может, хорошенькая девушка-монашка, в которую он в детстве был влюблен, а может, соседская девушка с длинными волосами, которая его понимала и считала, что как только он повзрослеет, то обязательно сделает предложение. Но он, увы, так и не сделал никому предложения. Став монахом, он лишился этого желания навсегда. Вдруг опять появились в воздухе красивые женские глаза и томно улыбающиеся губы. А затем он увидел тонкую женскую шею и вздрагивающую грудь.