Чтобы занять себя во время путешествия, Софи попросила Александра рассказать о том, что с ним произошло за последний год. Рассказывая о своём пребывании в плену у Беркера, Раневский красочно описывал нравы и быт турок, избегая при этом говорить о себе. Он рассказал о Сашко, о том, что отец мальчика пожертвовал жизнью, чтобы устроить им побег, вспомнил Меньшова, справедливо предположив, что именно его тело было захоронено на семейном кладбище в Рощино. В свою очередь Софья поведала ему о том, каким образом оказалась в монастыре, как ей жилось в обители с сёстрами, умолчав при этом, что именно подвигло её отказаться от мысли стать невестой Христовой и вернуться к мирской жизни.
- Я так виновата перед вами, Александр Сергеевич. Андрей всегда слишком трепетно относился ко мне. Я могла предвидеть его реакцию, но… - решилась она на откровенный разговор.
- Я вас обидел, Софи, и вам захотелось, чтобы вас пожалели, - вздохнул Раневский. – Не будем более о том, я вас не виню.
Александру не хотелось говорить о том. Много позже он пытался посмотреть на всё случившееся её глазами и пришёл к выводу, что будь он на месте Софьи, вряд ли поверил бы любым оправданиям. Сделанного не воротишь, так есть ли смысл в том, чтобы вновь и вновь ворошить прошлое, припоминая друг другу былые обиды.
Всю дорогу до Рощино Софья держалась с ним настороженно, словно с малознакомым человеком. Тщательно обдумывала каждое произнесённое слово, даже в тесном замкнутом пространстве экипажа предпочитая держаться как можно дальше от мужа. Останавливаясь на постоялых дворах, она неизменно просила снять раздельные комнаты, и он не отказывал ей в том, но чем дольше длилось их путешествие, тем больше его раздражало такое положение вещей. Но, несмотря на всё своё раздражение, Александр так и не решился заговорить о супружеском долге. «Я не должен ни к чему её принуждать. Пускай она сама придёт ко мне», - вздыхал он, глядя на дремавшую на противоположном сидении Софью. Его влекло к ней. После столь долгого воздержания путешествие наедине с красивой женщиной, которая была так близко к нему, превратилось в пытку.
Оставался последний день пути до усадьбы. Раневский и сам чуть было не задремал, но очнулся от толчка: проезжая по узкому мостику, полозья съехали с настила и только чудом экипаж не опрокинулся благодаря мастерству возницы. Софи не удержалась на противоположном сидении, когда карета накренилась и упала на Александра. Руки Раневского сомкнулись на её талии и вместо того, чтобы отпустить жену, он лишь ближе притянул её к себе. Сонно моргая, она упёрлась ладонями ему в грудь в безнадёжной попытке отстраниться.
- Саша! Что ты? – тихий шёпот только подстегнул его.
Опрокинув её на сидение, Александр навис сверху, провёл сухими губами по гладкой щеке, коснулся поцелуем уголков сомкнутых губ.
- Ты моя жена, Софи, - хрипло прошептал в ответ. – Ты моя, Софи, только моя.
Испуганно забилось сердечко. Софье вдруг почудилась в его словах некая угроза. Приложив ладошку к его губам, Софья отрицательно покачала головой.
- Не сейчас, Александр Сергеевич. Не сейчас, прошу вас, - глядя в его потемневшие глаза заговорила она. – Не здесь. Я не могу так.
Вздохнув поглубже, Раневский выпрямился, помог ей подняться и откинулся на спинку сидения, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за тем, как она отодвинулась от него в противоположный угол и плотнее запахнулась в салоп. Желание всё ещё стучало бешеным пульсом в висках, в горле пересохло, всё тело было в напряжении, но внешне Александр выглядел совершенно спокойным и даже расслабленным.
- Pardonnez-moi. Je ne voulais pas Vous effrayer. (Простите меня, я не хотел вас напугать), - не открывая глаз, произнёс Раневский.
- Вам не за что извиняться, Александр. Вы меня не напугали, - отозвалась Софья.
- В самом деле? – открыл глаза Раневский.
- Для меня было странным, когда чужой мне человек прикасается ко мне подобным образом, - глядя ему в глаза ответила Софья.