- Вам не стоит оставаться в одиночестве, - тихо произнесла Мари. – Прошу вас, едемте со мной.
- Боюсь, нынче я плохой собеседник, Мари, - грустно улыбнулся Раневский.
- Я вас не на исповедь приглашаю, Александр, - отозвалась она, опустив ресницы.
Окинув её быстрым оценивающим взглядом, Раневский поднялся на подножку экипажа и закрыл за собой дверцу кареты. Мари смущённо улыбнулась ему, поправив выбившийся из причёски локон.
- Вы не думайте обо мне дурно. Я никого никогда не…
- Не надобно слов, Мари, - отозвался Раневский, взяв в свои руки маленькую изящную ладонь.
Александр осторожно стянул тонкую лайковую перчатку и поднёс к губам маленькую ручку, касаясь по очереди каждого пальчика поцелуем. Маша прикрыла глаза, чувствуя, как в крови закипает пожар желания, чувство давно ею позабытое и потому ещё более сладостное. Экипаж покатил прочь от здания театра по тёмным улицам Москвы. Боясь поверить тому, что тот, о ком когда-то мечтала, ныне так близко, Мари провела ладонью по щеке Раневского, ощущая, как царапает кожу отросшая за день щетина. Подавшись вперёд, она коснулась поцелуем его губ. Раневский, заключив её в объятья, приник к полуоткрытым губам в долгом поцелуе. Шляпка madame Домбровской упала на пол, но никто из них этого не заметил. Шпильки, удерживающие замысловатую причёску, посыпались из волос, высвобождая роскошные каштановые пряди. Карета остановилась, возница слез с козел и тихо постучал в дверцу. Отпрянув от Раневского, Мари принялась приводить в порядок одежду. Щеки её полыхали смущённым румянцем, что было заметно даже в полумраке экипажа, остановившегося в аккурат у фонаря, освещающего фасад особняка Домбровских.
- Мари… - вздохнул Раневский.
Улыбнувшись, madame Домбровская приложила пальчик к его губам:
- Ежели желаете уйти прямо сейчас, Александр, я не стану вас удерживать.
Вместо ответа, Раневский распахнул дверцу кареты и, выбравшись на улицу, подал руку своей спутнице.
Утром Александр пробудился от того, что тонкие шаловливые пальчики блуждали по его лицу, поглаживая брови, касаясь губ. Поймав маленькую ладошку, он поднёс её к губам. Мари тихо рассмеялась, приникая к нему всем телом.
- Я боялась, что всё мне приснилось, - зашептала она ему на ухо. – Проснусь поутру, а тебя нет.
- Мари, ma bonne, - вздохнул Александр, - Мне нечего предложить тебе.
- Разве я прошу о чём-то? – приподнялась она на локте. – Я ничего не требую, Александр. Ничего.
Поднявшись с постели, Маша накинула шёлковый капот прямо на нагое тело и, выйдя из спальни в будуар, растолкала спящую на софе камеристку. Распорядившись, чтобы завтрак принесли прямо в спальню, она вернулась к Раневскому.
Александр уже поднялся с постели и торопливо одевался, смущаясь её присутствия. Ему и ранее доводилось просыпаться в чужих постелях, но это было столь давно, словно бы в иной жизни, словно тогда это был не он.
Когда-то среди его подруг были и дамы полусвета: актёрки, куртизанки, были и великосветские красавицы, чьи мужья не слишком ревностно следили за тем, чем или кем увлечены их жёны. Но этой ночью с Мари было что-то совсем иное, что нельзя было бы отнести к тем интрижкам, что у него случались в те далёкие дни. Подобрав висящую на спинке кресла рубаху, он отвернулся от Маши и, лишь только услышав тихий возглас, вспомнил, что ныне представляет собой его спина, покрытая безобразными шрамами, оставшимися от кнута Беркера. Резко одёрнув рубаху, Раневский обернулся. Прижав кулачок к губам, Мари смотрела на него глазами полными слёз.
- О, Саша, - тихо всхлипнула она и, преодолев разделявшее их расстояние, спрятала лицо у него на груди. – Как же это больно должно быть? – подняла она голову, заглядывая ему в глаза.
- Я уже позабыл о том, - солгал Раневский, обнимая её плечи. – Мне надобно идти, Мари.
- Ты волен уйти, когда пожелаешь, - отозвалась она.
- Мари, - заключив её лицо в свои ладони, Александр заглянул ей в глаза, - мы ещё увидимся.