- Поверь, я рад тому, что ты вернулся, но тогда, когда увидел тебя на дороге к Рощино, я испугался. Я чувствовал себя предателем, подлецом, когда мы ехали с тобой в Петербург. Всё время, что мы были в дороге, я убеждал себя, что должен всё сказать тебе, но так и не нашёл в себе сил. А вчера всё произошло столь стремительно… - выслушав его, заговорил Завадский.
Говоря о том, Андрей задумчиво оглядел Раневского. Александр был небрит, но трезв. Мундир был застёгнут на все пуговицы. И отчего только он решил, что эту ночь Раневский провёл в трактире? Он не заливал горе вином, отнюдь. Нетрудно было догадаться, где и с кем он был всё то время, что он не виделись.
- А как же Софи? – тихо сорвалось с его уст. – Мне показалось, что ты…
- Что я воспылал страстью к собственной супруге? – иронично осведомился Раневский. – Скрывать не буду. Я не слепец, André, чтобы не заметить, как она переменилась, но есть поступки и деяния, простить которые я, увы, не в силах.
- О чём ты говоришь? – судорожно выдохнул Андрей.
«Неужели, Софи призналась мужу в том, о чём просила меня?» - ужаснулся он.
- Я говорю о связи Софьи с Корсаковым. Ты ведь знал о том?
- Это ложь, клевета! – подскочил с кресла Андрей и нервно заходил по комнате.
- Мне понятен и твой гнев, и желание защитить её, но…
- Ты видел письма. Письма Корсакова, - догадался Завадский. – Поверь мне, кроме этих злосчастных писем ничего не было.
- Я прочёл одно из них, - резко отозвался Раневский. – Мне не надобно было читать их все, чтобы понять.
Андрей взлохматил рукой и без того растрёпанные русые кудри. Теперь уже он засомневался в словах Софьи. Что ей стоило солгать ему, чтобы привлечь на свою сторону?
- Видит Бог, я не знаю, где правда, - сдался он.
- Так трудно порой отличить её от лжи, - добавил Раневский.
Глава 17
В последнее время Александра часто видели в обществе madame Домбровской. Мари не писала ему нежных писем, не просила о встречах, но всякий раз, стоило ему принять чьё-либо приглашение, он непременно встречал и её. Не обращать внимания, сделать вид, что не заметил, Раневский не мог и потому всякий раз при встрече подходил засвидетельствовать своё почтение. Мари ни разу не упомянула о той ночи, но ей и не надо было говорить о том. Он не забыл, даже если бы захотел, не смог бы забыть. Он старался держаться с ней так, будто их не связывало ничего, кроме светского знакомства: пустяшные разговоры о погоде и общих знакомых, и никаких намёков на их особые взаимоотношения.
Мари была прекрасным собеседником, чего Александр не мог не заметить. Её суждения всегда были здравыми и приправлены некой долей тонкой иронии, и Раневский часто ловил себя на мысли, что общение с madame Домбровской доставляет ему немалое удовольствие. В его привычку вошли утренние прогулки по Екатерининскому парку в компании очаровательной вдовы. В Москве пошли было толки об этой нежной дружбе, но отъезд Раневского положил конец этим разговорам.
Александр не видел причины и далее оставаться в Первопрестольной, но и возвращаться в Рощино ему не хотелось. Встретившись со своим поверенным Петром Францевичем Бергманом, он попытался выяснить, как обстоят дела с самым большим имением Раневских под Петербургом. Вознесенское было отдано в заклад Анатолем для того, чтобы расплатиться по карточным долгам, коих у него накопилось великое множество. Этот его поступок послужил поводом к ещё одной размолвке между братьями.
Бергман давно вёл дела семьи Раневских. Пётр Францевич ещё при жизни Анатоля, пытался встретиться с Александром, дабы тот вразумил брата и остановил его безумное расточительство. Но тогда Раневский не захотел вмешиваться в дела старшего брата, полагая, что Анатоль не мог зайти так далеко. Сидя в роскошном кабинете Бергмана, Александр, нервничая, вертел в руках перо, пока адвокат перебирал бумаги и что-то выписывал на лист бумаги, лежащий перед ним.