Завершив Крёстный Ход, господа вернулись в усадьбу. Софи казалось, что она промёрзла до костей. Обманчиво тёплый вечер, сменился довольно прохладной ночью, а её модное бархатное пальто, хоть и было ей весьма к лицу, но почти совсем не грело. Дрожь сотрясала её с головы до пят, зубы выбивали дробь.
- Тимофеич, - обратилась она к дворецкому, - пусть чаю подадут в белую гостиную.
- Эка вы, барыня, замёрзли-то, - неодобрительно покачал головой старый слуга, принимая из её рук пальто. – Так и простудиться недолго.
- Да наливки подай, - добавил Раневский.
Лакей поспешно зажёг свечи в подсвечнике на столе и удалился, оставив господ одних. Неловкое молчание повисло в комнате. Погрузившись в собственные невесёлые мысли, Софья даже не обратила внимание на скоро накрытый расторопной прислугой стол, и Кити сама взялась разливать чай по чашкам. Александр подал знак лакею, подать ещё одну рюмку и, наполнив обе, протянул одну Софье.
- Софья Михайловна, выпейте. Согреетесь.
Очнувшись от дум, Софи взяла из его рук рюмку и поднесла к губам.
- Пейте, - усмехнулся Раневский, глядя на то, как она поморщилась.
Выпив одним глотком содержимое, она закашлялась.
- Боже! Что это? – откашлявшись, прошептала она.
- Рябиновка, - улыбнулся уголками губ Александр. – Только у нашей поварихи она столь крепкая выходит.
Софье, словно некое дурное предзнаменование, вспомнился алый куст рябины у сторожки в тот день, когда Тимошка привёз заколоченный гроб. Допив чай, Кити поднялась из-за стола.
- Я, пожалуй, ещё посплю. Ночь ещё на дворе, - прикрыла она ладошкой рот, явно зевая.
- Покойной ночи, Кити, - отозвалась Софья, чувствуя, как приятная истома и тепло разливаются по всему телу.
Раневский присел на стул подле жены.
- Можно мне ещё? – подвинула ему пустую рюмку Софи.
Александр молча вновь наполнил рюмки. Потянувшись за рюмкой, Софья случайно дотронулась до руки Раневского. Она хотела отдёрнуть руку, но не успела. Тёплая ладонь супруга накрыла её холодные пальцы.
- Вы и впрямь замёрзли, - поднося к губам руку жены, прошептал Раневский.
- Я уже почти согрелась, - отозвалась Софи, не в силах отвести взгляда от его лица.
Взъерошенные ветром русые кудри, волной падали на его лоб, в глазах отражалось пламя свечей, отчего совершенно невозможно было разобрать, что за выражение скрывалось в них. Протянув руку, Александр заправил ей за ухо выбившийся из узла на затылке локон, провёл костяшками пальцев по бледной щеке. Тихий изумлённый вздох сорвался с полуоткрытых губ Софи. Как зачарованная, она смотрела на то, как Раневский склоняется к ней и, закрыв глаза, подставила губы его губам. Томительно нежное, едва ощутимое касание превратилось в сметающий остатки разума горячий поцелуй, от которого перехватило дыхание у обоих. Из растрёпанного его рукой узла волос на пол посыпались шпильки. Софи и сама не заметила, коим образом она оказалась сидящей у него на коленях. Упираясь подбородком в его макушку, она чувствовала, как его губы скользят по её шее, касаются поцелуем тонких ключиц, спускаясь всё ниже к самой кромке довольно скромного выреза платья. Обвив руками его шею, Софи прильнула к нему всем телом. «Господи! Как хорошо!» - улыбнулась она. Нежные щёки полыхали румянцем, глаза светились, она с улыбкой растрепала кудрявый вихор, падающий ему на лоб, но вдруг нахмурилась и, оттолкнув его, поднялась с его колен.
- Софи, я хочу вас, - хриплым шёпотом прошептал Раневский, заглядывая ей в глаза. - Софи… - недоумённо глядя, как она попятилась к двери, Александр сделал было попытку ухватить её за руку и вернуть в свои объятья.
Софья отрицательно покачала головой и отступила ещё на несколько шагов. Его слова словно вернули её с небес на землю. «Ей он тоже говорил, что желает её? Или может, говорил, что любит? Какая это мука, думать о том!»
- Вашей любовнице вы говорили то же что и мне сейчас? – усмехнулась она.
Раневский промолчал, гадая, что за птичка принесла сии толки на хвосте из Первопрестольной.