На станции нашлась только одна свободная комната, которую не стыдно было, по словам станционного смотрителя, предложить господам.
- Ваше благородие, - обратился к Раневскому служащий, - комната небольшая, но кровать вполне удобная. Вы не сомневайтесь, барыня ваша, довольна останется, - добавил он, улыбнувшись уголками губ, словно говорил о чем-то неприличном.
- Благодарю, - сухо отозвался Раневский.
Пряча улыбку, Мари выжидающе смотрела на Раневского. Отойдя от конторки служащего, Александр склонился к ней и заговорил вполголоса:
- На станции только одна свободная комната. Я переночую в другом месте, а с вами мы встретимся утром.
- Полно, Александр Сергеевич, - попыталась возразить Мари.
- Подумайте о своей репутации, Мари, - усмехнулся Раневский, предлагая ей руку, дабы проводить до комнаты, снятой на ночь.
Проводив Мари и пожелав ей доброй ночи, Александр на ночлег устроился на конюшне вместе с Тимошкой.
- Бывали ночевки и похуже, - растянувшись на одеяле, расстеленном поверх соломы на сеновале, заметил Раневский, укрываясь шинелью.
- Скажете тоже, барин, - хмыкнул Тимошка.
- Бывало и на голом полу спать приходилось, - тихо отозвался Раневский, припомнив дни, проведённые в турецком плену.
- Что же вы барыню-то одну оставили? – тихо спросил Тимофей. – Она-то глаз с вас не сводит, а вы будто не замечаете.
Александр тяжело вздохнул. Первой мыслью было одёрнуть зарвавшегося слугу, но повернувшись на бок, промолчал. Тихо всхрапывали кони, переступая по устланному соломой полу конюшни с ноги на ногу, во дворе время от времени лаяла собака. Раневскому не спалось. Думы гнали сон прочь. Проворочавшись до полуночи, он поднялся и, стараясь не шуметь, спустился с сеновала. Разыскал в седельной сумке трубку и кисет с табаком, дошёл до сторожки. Сторож не спал. От предложения закурить мужичок не отказался и, ловко набив трубку барину и себе, закурил. Вдохнув горький дым, Раневский прислонился к забору из плохо оструганных досок и, запрокинув голову, уставился в тёмное звёздное небо. Думы его были горькими, как тот табачный дым, что он вдыхал. Всё Софья. Они лишила покоя и сна. И поцелуи её были слаще мёда, и кожа нежнее шёлка и тонкий, едва уловимый аромат резеды, что исходил от волос, остался в памяти, теперь уж прочно вызывая ассоциацию с ней одной. Сколько же недоверия и лжи разделяло их нынче, жизни не хватит, чтобы преодолеть всё. Представляя жену в объятьях Корсакова такой, какой запомнил: с пылающим румянцем на лице, с припухшими от поцелуев губами, с сумасшедшим, волнующим кровь, блеском в глазах, Александр только крепче стискивал зубы. Ревность, гадкая и безобразная, терзала душу, ядовитой змеёй заползла в сердце и, свернувшись клубком, жалила исподтишка, заставляя задыхаться в бессильной злобе и ярости. Разве не желание отомстить, пусть и так низко, недостойно, толкнуло его в объятья Мари? И вот теперь увяз, дав ложную надежду другой. Как муха в паутине, чем больше барахтаешься, тем крепче держат тонкие шёлковые нити. Да и было ли у него право обвинять жену в неверности? В неверности к кому? К покойнику, коим он для всех был до недавнего времени. А вот у неё такое право есть, и он сам дал ей его. Что же далее? Идти на поводу у Софи? Позволить и далее лелеять обиды, взращивая их из маленького семечка день ото дня всё больше и больше, чтобы она отдалялась от него всё дальше и дальше? Она его жена законная, и у него есть все права на неё. О наследнике пора подумать. Не может этот фарс, в который превратилась его семейная жизнь, продолжаться бесконечно. Пора всё изменить. Но не может же он силой принудить её к близости. Быть рядом с ней, любоваться ею и не сметь прикоснуться. Это ли не пытка? Это ли не наказание за все грехи? И пусть в тот последний раз он ощутил её ответный отклик на свою страсть, однако же желание в ней было не столь сильно, чтобы полностью заглушить голос разума и отдаться на волю чувства. Докурив, Раневский вытряхнул из трубки пепел и вернулся на сеновал.