- Больно, - жалобно выдохнула она, силясь освободиться от тяжести его тела.
- Знаю, mon coeur. Знаю, прости, - шептал Раневский, приподнявшись на локтях, но, не отпуская её.
Софья, явственно ощущая напряжённую дрожь его сильного тела, робко провела ладонями по плечам, покрытым испариной. Александр шевельнулся раз, другой, а она замерла, прислушиваясь к тем ощущениям, что рождались внутри неё.
- О, не могу более, - выдохнул Раневский, содрогнулся всем телом и, скатившись с неё, сжал в крепком объятии. Софья боялась шевельнуться, чувствуя под своей щекой тяжёлые быстрые удары его сердца, тяжесть его рук на своей талии, вдыхая его запах, смешанный с едва заметным ароматом кёльнской воды.
«Господи, как хорошо лежать вот так в его руках, слышать его дыхание, быть с ним…» Она прикрыла глаза, согретая его теплом, убаюканная мерным ритмом его дыхания, соскользнула в дрёму. Поднявшись, Раневский откинул покрывало со своей стороны кровати и, переложив Софью, укрыл её. Забравшись в постель, притянул к себе безвольное тело. Он всегда быстро засыпал после плотских утех, но не в этот раз.
«Глупец. Боже, какой глупец, - вздыхал он. – Два года прошло после венчания, а жена моя девицей до сей ночи была».
Пробудившись поутру от солнечного луча, скользнувшего ей на лицо, Софья приподнялась на подушке, и, оглядев комнату, залилась румянцем. Поняв, где находится, она вспомнила и о том, как оказалась в покоях супруга и всё то, что было промеж них этой ночью. Александра в спальне не было, лишь ветвь сирени лежала на его подушке. Потянувшись к душистой грозди, Софи заметила свёрнутый вчетверо лист бумаги:
«Сонечка, мой дивный ангел, прости, что уезжаю вот так, не простившись. Мне так жаль было прервать твой сон, душа моя. Утром я должен быть в полку на разводе караула и потому вынужден был оставить тебя точно тать под покровом ночи. Я приеду, как только обстоятельства позволят мне оставить дела службы. Уже скучаю в разлуке с тобой. Люблю. Раневский».
Но не только потому, что дела службы вынуждали его быть поутру в столице, Раневский покинул Вознесенское, едва рассвело. Страх увидеть в её глазах разочарование или даже отвращение, погнал его прочь из усадьбы, едва небо за окном начало сереть. Он всё ещё помнил жалость в глазах Мари, когда она увидела его спину, испещрённую шрамами. Менее всего ему хотелось видеть ту же жалость в глазах Софьи. Ещё ночью, когда она, повернувшись в его объятьях, провела рукой по его спине и что-то тихо прошептала в полусне, он замер, опасаясь, что она проснётся.
Вдохнув аромат сирени, Софи спустила ноги с кровати. Тело отозвалось лёгкой тянущей болью в заветном местечке. Обернувшись и заметив пятно запёкшейся крови на белом шелковом покрывале, Софья сдёрнула его с постели. Мысли лихорадочно метались в голове: не хотелось бы, чтобы дворня в усадьбе прознала, что до последней ночи, муж ни разу не спал с ней. Подобрав с пола сорочку, она надела её на себя. Поискала ленту, которую вытащил из ворота Раневский и, не найдя её, оставила всё как есть. Разыскав салоп, там, где она сбросила его, просунула руки в рукава и, запахнувшись, туго затянула пояс. В двери тихо постучали.
«Верно, Алёна», - решила Софи.
- Входи! – отозвалась она.
Алёна, проскользнув в комнату и найдя свою барыню в полной растерянности, сжимающую в руках шёлковое покрывало с кровати барина, мгновенно догадалась обо всём.
- Софья Михайловна, давайте мне, - протянула она руку. – Я застираю, чтобы не увидел кто.
- Ох, Алёнушка. Был он здесь. Этой ночью был.
- Да что ж я не вижу, - усмехнулась Алёна. – Слепой только не увидит, - добавила камеристка, проведя рукой по своей шее.
Софья метнулась к зеркалу. На стройной шее явственно видны были следы, оставленные небритой щекой супруга. «Пустяки. Косынкой прикрою», - улыбнулась она своему отражению. Потянувшись, она взъерошила руками и без того растрёпанные локоны, глаза её блестели, щёки пламенели румянцем. «А ведь, хороша!» - рассмеялась она.
- Алёна, пускай завтрак на террасе накроют, - распорядилась она.