- Я никогда не говорила вам, что люблю, - тихо отозвалась Надин. – Это вы решили, что вашего чувства будет довольно, чтобы сей брак состоялся.
- Надин, - Завадский опустился на колени, обхватывая тонкий стан обеими руками, и спрятал лицо в складках её платья, - Вы жизнь моя, моё мучение, но я не могу отказаться от вас, даже зная, что вы вновь и вновь будете причинять мне боль.
- Вы думаете, мне не больно?! – отталкивая его, прошипела графиня. – О, мне больно! Мне очень больно! - Метнувшись к окну, она вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками.
Софья, видела, как поднялся Андрей, обнял вздрагивающие плечи жены и что-то тихо заговорил ей на ухо. Неслышно прикрыв двери, Софья шагнула за бархатную портьеру в коридоре и поднесла ладонь к лицу. Щёки были мокрыми от слёз, сердце разрывалось от жалости и боли за него. В этот момент она всей душой ненавидела молодую графиню: «Как можно быть такой бесчувственной? К чему лелеять прошлые надежды? Зачем она согласилась выйти за него? Зачем отравлять каждый его день? К чему жить прошлым?» О сколько вопросов и на всё один лишь один единственный ответ. Видимо, права была Ольга Николаевна, когда подозревала, что не столько желание самой Надин, сколько чаяния её родителей немало поспособствовали заключению сего несчастного брака. Как же был слеп Андрей. Слеп, как и все влюблённые, не желавший видеть очевидного. К чему ей Раневский? Отчего так упорно старается удержать его подле себя?
Тихо ступая, Софья поднялась в свои покои, где долго плескала в лицо холодной водой, надеясь скрыть следы недавних слёз. Когда же она спустилась в гостиную, Кити, присев подле неё, тихо прошептала, что Андрей Дмитриевич с супругой уехали, просили кланяться ей и извинялись за принесённое беспокойство. Вслед за Завадскими и остальные засобирались на выход, прощаясь с хозяевами, стараясь скрыть, кто любопытство, кто недоумение, вызванное поведением графини Завадской и madame Раневской.
Всю короткую дорогу домой Андрей молчал, отвернувшись в черноту ночи, предпочитая молчание любым разговорам, что могли только усугубить и без того шаткое перемирие, заключённое в библиотеке. Надин сама начала разговор:
- Вы ненавидите меня? – поднимаясь по лестнице к покоям второго этажа, поинтересовалась она.
Шедший за нею следом Завадский остановился.
- Неужели для вас это важно? – не смог сдержать досады Андрей.
- Я хочу попросить у вас прощения, - обернулась она.
- Не слишком ли поздно? – криво усмехнулся Завадский.
- Предпочитаете публичное покаяние? – не удержалась от колкости Надин. – Вам станет легче от того?
- Нет. Не станет. Не будем более о том, - отозвался Андрей.
- Отчего вы всякий раз молчите? Отчего прощаете всё? Знаете, почему я люблю его!? – вспылила Надин. – От того, что он не таков! Он бы не стал мириться со всем!
Надин умолкла, разглядев бешеную ярость, что плескалась в серых очах супруга. С трудом, удержав рвущийся наружу гнев, Завадский молча обошел её на лестнице и, оставив позади себя, быстро поднялся вверх.
- André! – насилу поспевая за ним, Надин догнала его у дверей, в его покои. – Я не о том хотела сказать.
- Вы сказали именно то, что желали, madame, - остановился Андрей. – Покойной ночи.
- И всё же вы ненавидите меня, - тихо заметила Надин.
Завадский, уже взявшись за ручку двери, при этих её последних словах обернулся.
- Да! Ежели вам так угодно. В этот самый момент я ненавижу вас. Ненавижу настолько, что желание придушить вас прямо здесь вот этими самыми руками, - произнёс он, подняв руку и легко проведя кончиками пальцев по точёной шее, - во мне сильно как никогда. Не искушайте судьбу, madame.
Надин замерла под его рукой, ощущая, что давление пальцев стало чуть сильнее, но потом вдруг шагнула к нему, вскинула руки на плечи и приникла к мужу всем телом, поднявшись на носочки, прижалась губами к его губам.
- О Боже! – выдохнул он, оторвавшись от её губ.
Толкнув дверь, Андрей, не выпуская из объятий жену, увлёк её в полутёмную спальню, освещённую одной единственной свечой.
- Вон! – бросил он своему денщику, ожидавшему барина.