- Не вижу смысла, madame, - отозвался Завадский, стоя в дверях. – Вы всё высказали вчера, более я слушать подобное не намерен. Любви вашей, как оказалось, я недостоин, ну а более мне ничего от вас не нужно.
Надин тщетно пыталась сдержать подступившие слёзы. Как же больно могут ранить холодность и равнодушие. Её раздражали его любовь, слепое поклонение и обожание, хотелось кипучих страстей, дабы кровь играла в жилах, но вместо того болью стиснуло сердце и гнетущей тяжестью проникло в душу страдание от его безразличия, и это после той страсти, что испытала с ним прошлой ночью.
***
Как-то уж слишком быстро минул февраль. И хотя зима всё ещё крепко держала столицу в своих морозных, заснеженных объятьях, предчувствие скорой весны, а вместе с нею и долгой разлуки не покидало Софью. Эти последние дни, перед выступлением в поход стали самыми тягостными. Хотелось бесконечно продлить их, и в то же время, душа была совершенно измотана бесконечным ожиданием расставания. Сколько слёз было пролито, сколько было дано обещаний, сколько слов любви и нежности было сказано, но всего этого было слишком мало, чтобы заглушить тот страх, что рос и ширился в сознании каждый божий день.
Ранним мартовским утром, прощаясь с Раневским, она, как могла, старалась удержать в себе, не высказать вслух, дурные предчувствия, что не покидали её всю последнюю седмицу.
- Я буду молиться о тебе каждый день, - шептала ему, спрятав заплаканное лицо на его груди. – Только ты пиши, Саша. Всё равно о чём, только пиши.
- Ну, полно! – касаясь губами её виска, шептал Раневский. – Полно, Софья Михайловна, сырость разводить. Пора мне.
Коротко поцеловав жену в губы, Александр вышел, не оглядываясь, ибо страшился того, что ежели оглянется, не сможет уйти, оставив её.
Семнадцатого марта 1812 года Кавалергардский полк в полном составе выступил из Петербурга в поход на Вильну. Тем же днём, Софья и Кити отправились из столицы в Рощино. Долгая дорога совершенно измучила путешественниц. Местами подтаявший тракт, затруднял передвижение. Колёса экипажа то и дело увязали в жидкой грязи. Возница, отчаянно ругая себе под нос господ, вздумавших в самую распутицу пускаться в дальнюю дорогу, нещадно подгонял лошадей. Однообразен и уныл был за окном безрадостный пейзаж. Тоска и хандра, усугубляли тяготы путешествия. Когда же, наконец, прибыли в Рощино, Софья словно бы истаяла совсем. Под глазами залегли тёмные тени, всё реже мелькала улыбка на бледном лице.
Все её дни отныне были наполнены ожиданием вестей. Первое письмо от Раневского пришло в середине апреля, вместе с письмом Чернышёва для Кити. Мальчишка-казачок, с утра посланный на почтовую станцию, воротился спустя два часа с долгожданными конвертами. Получив от барыни рубль серебром, пострел с радостным воплем кинулся прочь со двора. Вскрыв дрожащими пальцами конверт, Софья присела у окна в гостиной, жадно вчитываясь в строки, написанные знакомым чётким почерком:
«Здравствуй, ангел мой, Софьюшка. Ты просила меня писать обо всём, вот я и пишу. Нашему полку невероятно повезло в том, что великий князь Константин Павлович выступил с другим конным полком по другому тракту, потому идём мы с относительным комфортом, в шинелях, а не то не миновать бы нам марша в кирасах да парадной форме. Сегодня пришли в Лугу. Весь переход лил дождь, и мы все перемокли. Зато, с каким удовольствием разместились, наконец, на казённых квартирах. Только потеряв удобства, начинаешь ценить то малое, чем награждает судьба. Виделся с André, нынче мы с ним в разных эскадронах. Он просил передавать приветы тебе и Кити. Ежели и дальше сохраним такую скорость передвижения, то к середине апреля будем в Вильне».
Софья опустила глаза ниже на дату письма:
«Писано 23 марта 1812 года».
«Стало быть, должны были уже добраться», - вздохнула она и продолжила чтение:
«Несмотря на непогоду, настрой у всех бодрый. Предполагается, что война долго не продлится, и закончится полным поражением Bonaparte и победой русского оружия во славу Отечества и Государя нашего. Я не буду живописать тебе все трудности нашего похода, напишу только, что вера в твою любовь поддерживает меня лучше всякого напутствия отцов-командиров. Люблю тебя, люблю твои глаза, твои нежные руки, коих мне так не хватает здесь. Твой Раневский».
Дочитав письмо, Софи аккуратно сложила его обратно в конверт и засмотрелась в окно. Как же отличалось это письмо от тех, что он писал ей из Турции до своего пленения. В каждой строчке читалась нежность и тоска по ней, тогда как те письма были сухими, лишёнными чувств, равнодушные послания, написанные ради приличия.