Глава 25
Весна вовсю праздновала победу над зимней стужей. Природа просыпалась, радуясь наступлению тепла: тянулись навстречу солнцу травы, леса и рощи оделись зелёной дымкой, наполнились многоголосым птичьим гомоном. Душа не могла не радоваться этому пробуждению. Казалось, никогда ещё солнце не было таким ярким, небо не было столь высоким и прозрачным, а воздух чистым и благоуханным, наполненным ароматами, присущими одной весне. Везде, куда ни кинь взгляд, раскинулся сине-зелёный простор, от созерцания которого ширился и рос в душе восторг.
В прошлую седмицу из Вознесенского доставили Близард, и Софья с радостью возобновила верховые прогулки. Остановив лошадь на вершине полого холма, она залюбовалась дивным пейзажем. Здесь во всем буйстве и великолепии конца весны с трудом верилось, что где-то на Северо-западе сошлись две великие армия, дабы вступить в смертельную схватку. Со дня на день ожидали начала военных действий. Вчера пришло письмо от Раневского. Александр писал, что вполне благополучно дошли маршем до Вильны и расположились лагерем вкруг местечка под названием Опса.
«…Был я в Вильно. Город представляет собой престранное явление. Неприятель стоит у наших рубежей, а здесь вовсю кипит жизнь светская, со всеми её праздниками и гуляниями. Порой складывается впечатление, что вослед за Государем, сюда перебрался весь Петербург. Устраивают балы и приёмы. Воистину, все будто сошли с ума, пытаясь ухватить от этой жизни всё и полною мерою…», - писал в письме Раневский. Софья несколько раз перечитала его, особенно те строки, в которых он писал о том, как ему не хватает её общества: «… Прошло два месяца, mon ange. Всего два месяца, а по мне так целая вечность в разлуке с тобою. Нет таких слов, чтобы передать всю мою тоску о тебе. Днём я думаю о тебе, ночью вижу во сне…»
- Барыня, Софья Михайловна, - вывел её из раздумий голос стремянного Митьки, - вертаться пора бы. Вечереет.
Развернув Близард, Софья пустила кобылку шагом по едва приметной тропке, вьющейся с вершины холма. Митька, держась немного поодаль, последовал за ней.
Воротившись в усадьбу, Софи велела накрыть в малой столовой стол к чаю. В последнее время пить чай вместо ужина вошло у них с Кити в привычку. Поднявшись в будуар, Софья кликнула Алёну, дабы та помогла ей переменить амазонку на платье. Алёна долго возилась с пуговками на платье барыни, пальцы её дрожали, и про себя Софи отметила, что камеристка сегодня уж больно неловкая. В раздражении обернувшись, она окинула пристальным взглядом бледное лицо девушки.
- Да что с тобой такое сегодня!? – не скрывая недовольства, поинтересовалась она. – Ты часом не захворала?
Алёна, опустив глаза, отступила на шаг и тотчас, закрыв ладошкой рот, метнулась в уборную. Выйдя из уборной, девушка виновато отвела глаза. Оглядев её с головы до ног, Софья изумлённо ахнула:
- Да ты же в тягости! Отец-то Митька поди?
Алёна молча кивнула.
- Вот шельмец! – не сдержала досады Софи. – Тимофеевич! – выглянула она в коридор. – Сыщи-ка мне Митьку стремянного, да поживее.
- Софья Михайловна! – вдруг бросилась ей в ноги Алёна. – Не надобно.
- Чего не надобно, дурёха? Где голова твоя была? Ох, знала, что добром твои ночные прогулки не кончатся. Это ж поди ещё в Вознесенском нагуляла-то? – высказавшись, Софья отвернулась, сердито постукивая носком домашней туфельки по толстому ворсу ковра. В дверь тихонько постучали.
- Входи! – резко отозвалась Софи.
Войдя в комнату, Митька сдёрнул с головы картуз и поклонился:
- Звали, барыня? – пробасил он.
- Ну, голубчик, выбирай: или под венец или на конюшню под розгу, - нахмурилась Софья.
Митька покосился на замершую в страхе Алёну.
- Так я, Софья Михайловна, и не отказываюсь. Это вон она упрямится, - беспокойно мял в руках картуз дворовой.
- Ну, что скажешь? – повернулась к Алёне Софья.
- Испугалась я, - тихо прошелестела Алёна. – Испугалась, что гневаться будете.
Оглядев стоящую перед ней пару, Софья махнула рукой: