Командующему арьергардом Коновницыну был отдан приказ: «Задержать неприятеля любой ценой». Весть о том, что отступление приостановлено и, наконец, будет дано решающее сражение Bonaparte, облетела войска в мгновение ока. Армия, отошедшая к местечку под названием Бородино, с воодушевлением принялась готовиться к тому, чтобы дать отпор ненавистным французам. Принялись возводить редуты и оборонительные укрепления. Распоряжением главнокомандующего бригада генерал-майора Шевича в составе Кавалергардского и Конного полков была отведена в резерв.
«Восемьдесят вёрст! Всего восемьдесят вёрст! Что для Ветра эти восемьдесят вёрст? - сжав виски ладонями, Раневский невидящим взглядом уставился в пламя костра. – А, ежели не свидимся более? Что ежели быть мне убитым в сражении – судьба?»
Александр поднялся со своего места и прошёлся перед палаткой. Мысль о том, чтобы поехать в Рощино не давала покоя. Не просто было отказаться от возможности, может быть, в последний раз увидеть ту, чьё имя шептал ночами, чей образ бережно хранила память. Вновь опустившись на бревно перед костром, Раневский принялся швырять в жадное пламя щепки, что остались на месте, где Тимошка рубил дрова для костра.
- Тимофей, - окликнул он своего денщика, нырнувшего за какой-то своей надобностью в походную палатку.
- Здесь я, барин, - выбираясь наружу, отозвался слуга.
- Коли спрашивать меня будут, скажешь, что в лагерь ушёл, - поднимаясь со своего места, произнёс Раневский.
- Да куда же вы на ночь глядя, скоро уж смеркается совсем? – оторопело поинтересовался Тимофей.
- К утру буду, - усмехнулся Раневский. – Седлай Ветра.
Пока Тимошка седлал жеребца, Александр торопливо снял слишком приметный белый гвардейский колет, и набросил на плечи сюртук из тёмного сукна. Выбравшись из палатки, Раневский, бросив беглый взгляд на разбитый лагерь, легко вскочил в седло.
- Вернусь на рассвете, - тихо обронил он. – О том, что отлучался, никому не сказывай.
Торопливо закивав головой, Тимошка передал поводья барину.
- Храни вас Бог, Александр Сергеевич, - перекрестил его вослед денщик.
Первую половину пути Раневский одолел легко, но спустя два часа в сгустившихся сумерках он уже с трудом различал дорогу и от того вынужден был придержать жеребца, дабы не свернуть шею и не потерять верное направление. Как назло, небо заволокло облаками, лишив его даже бледного света луны. Пустив лошадь шагом, Александр тихо чертыхался, двигаясь почти наощупь. Тихо ухнула сова, сгустившаяся темнота казалась осязаемой. Все вокруг стихло: ни шороха, ни звука, ни малейшего дуновения ветра, только стук копыт по иссохшейся пыльной дороге гулко отдавался в ушах. Где-то вдалеке раздались первые громовые раскаты. Привыкший к звукам близкой канонады, Ветер даже не шелохнулся. Потрепав жеребца по холке, Раневский тронул каблуками его бока, понуждая прибавить шагу. Гроза приближалась. Небо то и дело освещалось яркими всполохами молний, подсвечивая низкие тяжёлые облака. Поднявшийся шквалистый ветер сбивал дыхание, рвал полы расстёгнутого сюртука. К полуночи, миновав сворот на Марьяшино, словно почуяв близость родного дома, Ветер прибавил ходу. Добравшись до сторожки привратника, Раневский въехал в ворота с первыми крупными каплями летнего ливня.
Александр окинул беглым взглядом тёмные окна усадьбы. Дом, светлой громадой высившийся перед ним, выглядел совершенно заброшенным. «Неужто уехали? Неужто нет никого?» - мелькнула тревожная мысль. Торопливо поднявшись по ступеням, Раневский постучал. Ответом ему была тишина. Громко бухнув кулаком по двери, Александр нервно прошелся по крыльцу. В приоткрытую дверь, высунулся Тимофеевич, прикрывая ладонью от ветра дрожащий огонёк свечи.
- Кто здесь? – вглядываясь в темноту, дрогнувшим голосом поинтересовался дворецкий.
Рассмотрев Раневского, он отступил в переднюю:
- Бог мой, Александр Сергеевич, не ждали мы вас. Я сейчас скажу, чтобы постель вам постелили, - засуетился он.
- Не надобно. Я уеду ещё до рассвета, - отозвался Раневский, входя в дом и направляясь к лестнице.
Молния бледной вспышкой осветила комнату, последовавший вслед за ней громовой раскат, сотряс стены старинной усадьбы. Подскочив на своем узком ложе, торопливо перекрестилась Тата и кинулась закрывать распахнутое в душную августовскую ночь окно. Обернувшись, девушка в сердцах, что-то прошептала себе под нос, пытаясь нащупать на столе погасшую под порывом ветра свечу. Новая вспышка осветила высокую мужскую фигуру на пороге: тёмная одежда, мертвенно-бледное лицо. Уронив тяжелый серебряный подсвечник, Татка зашлась в истошном крике. В два шага одолев разделявшее их расстояние, Раневский встряхнул девку за плечи.