- Дура! Барыню перепугаешь, - сердито прикрикнул он.
Истово перекрестившись, Тата отступила на несколько шагов.
- Простите, барин, не признала вас, - зашептала она.
Проснувшись от громового раската, Софи рывком села на постели. «Гроза», - выдохнула она, вновь опускаясь на подушку. Ветка липы за окном настойчиво стучала в стекло, дождевые капли дробью рассыпались по подоконнику. Громкий крик Таты, заставил её подскочить на месте. Сердце забилось тяжело и часто, где-то в горле. Первой мыслью, мелькнувшей в сознании было: «Французы!» Прислушавшись к голосам в будуаре, Софья сползла с постели. Ноги отказывались служить ей: «Не может быть того. Не может», - шептала она беззвучно, ступая мелкими шажками к двери. Из-под дверей пробился слабый свет, видимо, кто-то зажёг свечу. Слышались причитания Таты и такой родной, такой знакомый голос – его голос. Толкнув дверную створку, Софья замерла на пороге. Не было сил ступить далее ни шагу.
- Саша! – только и смогла вымолвить, ухватившись за дверной косяк.
Обернувшись на тихий голос, Раневский рванулся к ней, руки сомкнулись вокруг стройного стана, губы прижались к тонкой жилке, бьющейся на виске.
- Софьюшка, mon ange, mon сoeur, жизнь моя, - шептал ей, стремясь прижать к себе, что есть мочи.
- Сашенька, милый мой, любовь моя, ты как здесь? – вглядываясь в знакомые черты, шептала, дотрагиваясь кончиками пальцев до его лица.
- Полк наш под Можайском в восьмидесяти верстах стоит, - целуя в приоткрытые губы, ответил Раневский, стирая подушечкой большого пальца, скользнувшую по щеке слезу. – Ну что ты плачешь, ангел мой, - попенял ей, силясь улыбнуться, чувствуя, как и у самого перехватило дыхание.
С грохотом ударилась о стену, распахнувшаяся дверь. На пороге со свечой в одной руке и с пистолетом в другой предстал запыхавшийся Мишель. Разглядев в мужчине, обнимающем его сестру хозяина усадьбы, Михаил смущённо покраснел и, пробормотав несколько слов извинений, поспешил ретироваться. Вслед за ним за дверь тихонько проскользнула Тата, оставляя супругов наедине.
- Твой брат? – удивленно пробормотал Раневский.
- Мишеля исключили из корпуса, - поднимаясь на носочки, прошептала ему в губы, Софья. – Но потом о том. Всё потом, - обвивая руками его крепкую шею, отмахнулась она от всего, что мешало ей сейчас.
- Душа моя, у нас лишь несколько часов, - горячо шептал Раневский, сминая нежные губы неистовым поцелуем.
За окном бушевала гроза, обрушив на землю потоки воды, выл и стенал за стенами ветер, но ни Софи, ни Александр не замечали того, стремясь урвать у этой сумасшедшей ночи ещё одно мгновение, ещё один вздох, ещё один взгляд. Софья сама рвала рубашку с его плеч, желая ощутить под своими ладонями тепло его кожи, тело плавилось в жаркой истоме от крепких объятий, от быстрых, порою грубых ласк. Задыхаясь в изнеможении, шептала его имя, как молитву, ощущая сумасшедшее биение крови в висках, ощущая горячее дыхание на своей щеке, тяжесть его рук на своём теле. Улеглась, бушевавшая за стенами усадьбы стихия, утихла страсть, оставив двоих на смятой постели совершенно обессилившими. Софья боялась вздохнуть, молвить хоть слово, чувствуя, как каждое отмерянное им мгновение утекает безвозвратно, приближая час расставания.
- Пора мне, - высвобождаясь из кольца тонких рук, прошептал Раневский. – До рассвета воротиться надобно.
Поднявшись, Александр принялся одеваться.
- Я не смогу без тебя жить, Саша.
Раневский обернулся, вернулся к постели, притянул её к себе.
- Я вернусь, Сонечка. Я вернусь. Помнишь, уезжая на Кавказ, я обещал вернуться?
- Я люблю тебя, люблю, - отчаянно цепляясь за лацканы сюртука, зарыдала Софья.
- Софи, не рви мне сердце, - вздохнул Александр, осторожно разгибая тонкие пальцы, мёртвой хваткой уцепившиеся за его одежду.