- Не уходи. Прошу, не уходи.
- Ангел мой, - вздохнул Раневский. – Неужто думаешь, мне легко оставить тебя? Но я должен воротиться до рассвета, во что бы то ни стало.
- Саша… Сашенька…
Стремительно, страшась обернуться, Раневский вышел из спальни. Прислушиваясь к тому, как затихают его шаги в ночной тишине, Софья сорвалась с постели. Натянув через голову тонкую ночную рубашку, бросилась за ним, вниз по лестнице, потеряла на бегу комнатные туфли и как была босая выбежала на крыльцо. Холодные, мокрые каменные плиты неприятно холодили ступни.
- Саша! – крикнула в темноту, вложив всё своё отчаяние и страх в этот крик.
Он услышал, воротился почти от самой конюшни.
- Сонечка, ну что же ты… замёрзнешь.
Задумавшись на мгновение, Раневский поднял жену на руки, внёс в переднюю и заговорил:
- Софи, дай мне слово, что уедешь отсюда.
- Куда же я поеду? – стараясь коснуться его, запомнить этот миг, зашептала горячо. – Куда же я уеду, Саша?
- В Нежино, под Тулу, - отозвался Раневский. – Обещай мне.
- Обещаю, - кивнула головой, выпуская его ладонь из рук.
Конюх Фёдор подвел к крыльцу пританцовывающего от нетерпения жеребца. Коснувшись губ Софьи быстрым последним поцелуем, Александр сбежал по ступеням, вскочил в седло и, обернувшись на краткий миг, тронул Ветра с места. Где-то в конце подъездной аллеи уже затихал отдалённый стук копыт, а Софья всё стояла в дверях, не находя в себе сил отвернуться и вернуться в спальню, где ещё совсем недавно была с ним. Сердце сжалось от тоски беспроглядной и беспросветной, дурное предчувствие тисками сдавило грудь.
Небо очистилось, ветер без следа разогнал рванные грозовые тучи. В тёмном бархате мерцали далекие звёзды, луна обломанным диском повисла в прозрачном воздухе, мертвенным сиянием заливая всё вокруг. И всё же ночь была уже на исходе, уже светлел восток, и дорога хорошо просматривалась впереди. Раневский подгонял Ветра, стараясь не думать о том, как опасно передвигаться с такой скоростью по раскисшей от ливня дороге. До лагеря оставалось немногим больше трёх вёрст, когда жеребец его дважды споткнулся на ровном месте. Спешившись, Александр повёл его на поводу. Он ещё издали приметил Чернышёва в нервном нетерпении прохаживающегося перед его палаткой. Уже вовсю алым полыхал восход, когда Раневский вошёл в проснувшийся и гудящий как потревоженный улей лагерь.
- Где ты был!? – обернувшись на стук копыт, вскинулся Серж.
Передав поводья загнанного жеребца Тимошке, Александр стащил с рук перчатки.
- Там где был, уж нет, - невозмутимо отозвался Раневский.
- Через час построение.
- Час – целая вечность, - блеснула беспечная улыбка.
- Полторы сотни вёрст ради краткого свидания? – покачал головой Сергей. – Ты виделся с Кити?
- Не довелось, - вздохнул Раневский.
- Отчего не сказал? – тихо молвил Чернышёв.
- Ты удержал бы меня, - отозвался Александр.
- Может и не стал бы удерживать, - задумался Серж, в душе завидуя той решимости Раневского, что подвигла его на этот отчаянный шаг.
- Завтра. Завтра всё решится, - окинув его рассеянным взглядом, вздохнул Александр.
Раневский валился с ног от усталости, но, не взирая на то, быстро, как только мог, привёл себя в порядок, облачился в вычищенный Тимошкой колет, и уже спустя полчаса верхом на втором жеребце, злобном гнедом по кличке Огонь въезжал на место построения своего эскадрона.
Ранним утром главнокомандующий объезжал армию на своих дрожках. Не было традиционных приказов. Кутузов просто объяснял предстоящую войскам задачу: «Каждый полк будет употреблен в дело. Вас будут сменять, как часовых, каждые два часа. Надеюсь на вас. Бог нам поможет. Отслужите молебен».
Молебен сначала отслужили в ставке, а уж затем вдоль рядов армии понесли икону Смоленской Божьей матери, чудом спасённую из горящего города. При приближении крёстного хода все работы по подготовке к бою останавливались. В едином порыве опускались на колени и солдаты, и офицеры, внимая словам благословения на ратные подвиги. В войсках царил небывалый душевный подъем. Каждый чувствовал свою сопричастность к великому делу.