Нервное напряжение дня вылилось в бессонную ночь. По всему лагерю горели костры. С какой-то бесшабашной веселостью ждали утра. Шутили, офицеры играли в бостон. Раневский от игры отказался, но не ушёл в свою палатку, оставшись сторонним наблюдателем. Чернышёв азартно делал ставки, проигрывая раз за разом. Андрей быстро вышел из игры, улыбнувшись напоследок, отшутился тем, что не хотел бы наделать долгов, ежели завтра суждено будет пасть в бою. Тронув за плечо Раневского, увлёк его за собою. В молчании отошли от костра и вдвоём присели на бревно у тлевших углей небольшого костерка, догоравшего на едва приметной возвышенности.
- Помнишь Аустерлиц? – нарушил тишину Завадский.
- Как не помнить, - криво усмехнулся Александр.
- Вот тогда был страх, - продолжил Андрей. – А сейчас нет его. Нет. Странное чувство, будто уже простился с жизнью.
- Оставь мысли о смерти, - вздохнул Раневский. – К чему раньше времени думать о ней?
- Я и не думаю о ней, - пошевелил попавшимся под руку прутом, подёрнутые пеплом головёшки Андрей. - Будто всё уже решено за меня там, - возвёл он глаза к тёмному небосводу.
- Да ты фаталист, mon cher ami, - отозвался Александр. – Даст Бог, останемся живы.
- Я все думаю о том, что совершил в жизни, - вздохнул Завадский. – Чем запомнят меня? И как будто и ничем.
Раневский долго хранил молчание, но потом нехотя признался:
- Признаться, я не хочу думать о смерти. Я не хочу умирать. Более всего я боюсь струсить и повернуть, когда придет черёд.
- Ты?! – удивлённо воззрился на него Андрей. – Знаешь, о тебе в полку говорят, что ты заговорённый?
- Неужели? - принуждённо рассмеялся Александр. – Впрочем, может так оно и есть. Ежели верить в это, то может так и будет.
Светало, когда разошлись, вдоволь наговорившись по душам.
Утро началось с канонады. Французы перешли в наступление. Кавалергардский и Конный полки строились в боевые порядки, определенные командованием. Не было ни тени сомнения в глазах кирасиров, на лицах легко читалось нетерпение ринуться в бой, но команды всё не было. Ядра артиллерии противника не раз долетали до выстроенной в боевом порядке кавалерии, нанося немалый урон, но кавалеристы вновь и вновь смыкали ряды, чтобы не дать заметить неприятелю этой убыли.
Раз за разом французы предпринимали попытки захватить центральную батарею, бросаясь в атаки на неё и отступая под шквальным огнём, оставляя павших и раненных на поле боя. После полудня Наполеон приказал возобновить атаки на батарею. С высоты, на которой расположилась артиллерия, легко просматривались маневры французской армии. Заметив движение в рядах противника, Барклай де Толли, лично руководивший действиями войск резерва в центре, передал приказ Шевичу выступать. Бригада двинулась рысью вперёд, остановившись прямо за центральной батареей. Заметив движение кавалергардов, французская кавалерия начала развертывать фронт, но момент был упущен. Левенвольде повёл в атаку первый эскадрон. Он только успел поворотить коня направо и отдать приказ Давыдову: «Командуйте, Евдоким Васильевич, левое плечо», как упал с коня, поражённый картечью в голову. Не было никаких сомнений, что ранение смертельное. Смерть командира внесла некоторую сумятицу в передние ряды, но задние напирали, и кирасиры неудержимой лавиной бросились вперед.
Польским уланам удалось развернуться и принять атаку кавалергардов во фланг, но Конная гвардия, врубившись на полном скаку в неприятеля вслед за кавалергардами, опрокинула их.
В кровавом угаре боя Александр старался не упустить из виду Чернышёва, для которого сие сражение было первым. Заметив, что тот с трудом удерживается в седле, а рукав его колета окрасился кровью, Раневский постарался пробиться к нему, нанося удары направо и налево, не думая уже ни о чём, как только о том, чтобы не дать Сержу упасть с коня. Соскользнуть с седла под копыта лошадей, то будет верная смерть.
- Апель! Александр Сергеевич! Апель! (общий сбор, сигнал к отступлению) – услышал он вослед, но увлечённый своей целью не поворотил назад.
На какое-то краткое мгновение ему показалось, что среди неприятеля мелькнуло знакомое лицо, тёмные глаза, полыхавшие ненавистью. «Чартинский!» - минутное замешательство едва не стоило ему жизни, когда, очнувшись от внезапного ступора, он с трудом отразил удар саксонского кирасира. Оглядевшись, Раневский более не увидел Чернышёва.