- Серж! – стараясь перекричать шум боя, позвал он. – Чернышёв!
Отброшенная атакой Конной гвардии, французская кавалерия отступила. Неподалеку разорвалась граната, на миг, оглушив его. Захрипел под ним Ветер, заваливаясь на бок. Выдернув ногу из стремени, Александр едва успел соскочить с него, чтобы не быть придавленным бьющимся в смертельной агонии жеребцом. В первое мгновение, он даже не ощущал боли, она пришла позднее, голова гудела, как колокол, всё плыло перед глазами. Охнув, Раневский упал. Осколок гранаты угодил в бедро. С трудом поднявшись на ноги и превозмогая неимоверную боль, Александр попытался отыскать Чернышева в груде окровавленных тел.
- Ваше благородие! Александр Сергеевич! - сквозь кровавый туман, застилавший глаза, услышал он.
Подняв голову, Раневский с трудом различил кавалериста из своего эскадрона.
- Чернышёв, где Чернышёв?
- Мёртв! – отозвался, нашедший его кирасир. – Идти сможете?
Сделав несколько шагов, Александр опустился на землю. Вокруг слышались стоны и крики умирающих на русском и французском. Кто-то бранился, кто-то обращался с молитвой к Всевышнему. Спешившись, унтер-офицер помог Раневскому взобраться в седло, и повёл своего жеребца в поводу.
Александр пришёл в себя, лежа в палатке лазарета. Всю ночь полковые врачи оперировали раненных, которых нескончаемой вереницей подвозили с поля боя. Стоны, проклятья, крики – всё слилось в сплошной гул. Почувствовав прикосновение к своей руке, Раневский с трудом открыл глаза. В свете свечи различил бледное лицо, склонившегося над ним Сашко.
- Жив, - попытался улыбнуться потрескавшимися губами Раневский.
- Меня Шевич в ставке отставил, - прошептал Сашко. – Насилу нашёл вас.
Раневский попытался подняться, но тотчас со стоном рухнул на жёсткое ложе, которым служил соломенный тюфяк.
- Контузия у вас, - удержал его за плечи Сашко, не давая вновь подняться.
- Завадский цел? – поинтересовался он у своего воспитанника.
Сашко кивнул:
- Ранен легко. Чуть плечо задето. Меня просили передать вам, - полез он в сумку, что принёс с собой и извлекая из неё большой конверт.
- Что это? – скосил глаза Раневский.
- Я не знаю, - пожал плечами Сашко. – Тут письмо ещё.
- Прочти, - попросил Александр.
Юноша развернул, сложенный вчетверо лист и принялся в полголоса читать в неверном свете свечи.
«Mon cher ami, надеюсь, еще не утратил права называть тебя так, ежели ты читаешь это письмо, значит меня более нет в живых. Я совершил в жизни немало ошибок, в которых искренне раскаиваюсь. Зная тебя, как человека исключительной честности и порядочности, только тебе могу доверить сие деликатное дело. В конверте, который передаст тебе твой воспитанник, лежит моё завещание и вольная. Своей последней волею я желаю признать своим законным наследником моего сына Дмитрия Алексеевича Корсакова. Прошу тебя, ты единственный на кого, я могу положиться. Проследи, чтобы завещание моё было в точности исполнено. Предполагаю, какую бурю негодования оно вызовет, но такова моя последняя воля. Горько было бы умирать, зная, что не оставил наследников после себя. Я ни в коей мере не хочу ущемить права своей дочери и супруги, им после моей смерти будет положено весьма щедрое содержание. Дмитрий же станет продолжателем рода. А. Корсаков.»
Кто передал тебе это?
- Я в лазарет собирался, когда мне в полку сказали, что вы здесь, а тут мужик, слуга чей-то по виду, с этим конвертом. Спросил: я ли буду Морозовым. Я назвался, тогда он мне его в руки и сунул, вам наказал передать. Это тот самый Корсаков? – полюбопытствовал Сашко.
Раневский кивнул и тотчас скривился от боли, пронзившей затылок. Александр вполне понимал, почему Алексей обратился к нему с этой просьбой, а не к Андрею. Конечно, Завадский среди них всегда был первым, ежели дело шло о благородстве натуры или честности, но Лидия была ему сестрой, и здесь трудно сказать, что возьмёт верх: благородство или стремление защитить интересы сестры.
Корсаков! Чернышёв! Кого ещё потеряли в этом сражении? Мысль о том, что жив Андрей, смягчила боль утраты. Прикрыв глаза, Александр перенёсся в прошлое, в давнее прошлое, в московский дом Завадских. Тогда никто из них не думал о смерти, вспоминая иногда Аустерлиц как страшный сон, что минул безвозвратно вместе с ушедшей ночью.