- Никак хранцузы, барыня, - помогая ей взобраться в седло, заметил он.
- Французы, поляки, кто их разберет! – в сердцах ответила Софья, понукая кобылку.
Выбравшись из леса, они повернули к усадьбе. Заслышав позади стук копыт, Софи отчаянно хлестнула лошадь.
- Софья Михайловна! – окликнул её смутно-знакомый голос.
Похолодело в груди. Придержав поводья, Софья остановила Близард. Поворотив лошадь, она попыталась рассмотреть лицо всадника, но солнце за его спиной помешало ей. Митька, попытался выехать ему навстречу, но Софи жестом остановила его. Поляк подъехал ближе, и только когда до него оставалось не более двух саженных, она узнала в нем Чартинского.
- Вы?! – вырвалось у неё помимо воли. – Вы здесь?! Как это возможно, Адам?
- София, - Чартинский спешился, и подошел к ней. – Боже, как же я рад вас видеть.
- Не могу сказать того же о себе, - холодно отозвалась девушка.
Адам усмехнулся, глядя на нее снизу-вверх.
- А вы ничуть не изменились, madame.
- Зато вы изменились, - Софья не смогла сдержать рвущийся наружу гнев. – О, нет, я неправильно выразила свою мысль. Вы изменили своему Государю, предали отечество…
- Оставьте эти пафосные речи, - вздохнул Чартинский. – Как бы мне не хотелось побыть в вашем обществе, должен заметить, что оставаться здесь небезопасно. Уезжайте, София, пока не поздно. Прошу вас.
Софья внимательно вгляделась в бледное лицо, пытаясь угадать его мысли. Чартинский выглядел уставшим, тёмные круги под глазами свидетельствовали том, что в последнее время на его долю выпало немало испытаний. Заметив, что выражение её глаз несколько смягчилось, Адам осмелился приблизиться к ней. Его рука, затянутая в перчатку, коснулась подола синей амазонки.
- Я думал, что смогу разлюбить вас, но видит Бог, то была напрасная надежда. Вы - моё проклятье, София.
- Не смейте прикасаться ко мне, - прошипела Софья как разъярённая кошка.
Его признание вызвало в ней приступ небывалой злости. Страх и ненависть сплелись в душе в нечто тёмное, вызывающее неукротимую ярость. Рука, в которой был зажат хлыст, взметнулась над головой и опустилась на его лицо, оставляя на щеке алый рубец, тотчас заполнившейся кровью.
- Поделом мне, - пробормотал Адам, скривившись от боли.
Глядя на тонкую струйку крови, потёкшую по его лицу, Софи вдруг устыдилась своего поступка. Адам, проявил заботу о её благополучии, предупредил, просил уехать, а она… Выхватив из рукава белоснежный платок, она протянула его Чартинскому.
- Pardonnez-moi. Je ne sais pas ce qui m'a pris (Простите меня. Не знаю, что на меня нашло), - перешла она на французский.
- Ne vous excusez pas. Vous avez raison. Allez avec Dieu, à Sofia (Не извиняйтесь. Вы правы. Поезжайте с Богом, София), - отозвался Чартинский, приложив к рассечённой щеке её платок.
- Прощайте, Адам, - взяв в руки поводья, произнесла Софья.
- Прощайте, mon ange, - крикнул ей вслед Чартинский.
Адам смотрел вслед всаднице в синей амазонке до тех пор, пока она и её сопровождающий не скрылись из виду за крутым поворотом дороги. Только после этого он вскочил в седло и, пришпорив своего вороного, устремился вслед своему эскадрону. Догнав своих товарищей, он занял своё место в строю. С самого начала своей службы под началом генерала Понятовского, Адам близко сошёлся с Джозефом Зелинским.
Пятью годами старше его Джозеф успел побывать уже не в одной военной компании. Зелинский ненавидел русских всей душой. Его отец – ярый сторонник конституции, принятой в 1791 году в Варшавском сейме одним из первых встал под знамена Тадеуша Костюшко, возглавившего восстание против конфедератов и сложил голову в борьбе за свои убеждения, когда это восстание в последствии жестоко подавил Суворов. С самых юных лет мать неоднократно говорила мальчику о том, что именно русские виноваты в смерти его отца. Еще в 1800 году восемнадцатилетний Джозеф сбежал из дома и поступил на службу в польский легион армии Наполеона. Он прошёл и Аустерлиц, и Прейсиш-Элау, и вот ныне вместе с великой армией пришел в Россию.