- Послушайте, Зелинский, - теряя самообладание, заговорил Адам, - отныне это мои заботы и вас они не касаются.
Пожав плечами, Джозеф вышел из комнаты. Адам повернулся к застывшей, как изваяние Софье:
- София, я не могу отпустить вас нынче.
Софи удручённо вздохнула и присела на развороченную кровать.
- Отчего вы молчите? – тихо спросил Адам, останавливаясь напротив пленницы и пытаясь поймать её взгляд. – Скажите же хоть что-нибудь.
Софья развела руками. Невыносимо хотелось заплакать, но ей претило обнаружить свою слабость перед Адамом. Она вновь попыталась заговорить, но губы её шевелились беззвучно. Отвернувшись от Чартинского, она со всей силы ударила кулаком по подушке. Адам вышел и вернулся спустя несколько минут с прибором для письма и бумагой, что нашёл на дамском бюро в будуаре. Взяв из его рук перо, Софья поспешно обмакнула его в чернила и вывела на листе несколько неровных строк:
«Более всего на свете мне бы хотелось сказать вам, как я вас ненавижу, но я не могу».
Пробежав глазами эти строки, Чартинский тяжело вздохнул.
- Мне было бы легче, ежели вы бы мне это в лицо сказали.
Софи опустила глаза.
- Вы голодны? – поинтересовался Адам. – Впрочем, что я спрашиваю. Конечно, голодны. Сутки минули уж. Думаю, мне не стоит просить вас разделить с нами скромный ужин.
Софья отвернулась от него, давая понять, что не намерена делить трапезу со своими похитителями.
- Иного я и не ожидал, - пробормотал Адам, исчезая за дверью.
Под недовольным взглядом Джозефа Чартинский наполнил тарелку тем, что им удалось раздобыть: кусок чёрствого хлеба, кусок куриной грудки и немного квашеной капусты, из кадушки, что была найдена в кладовой за кухней. Курицу, которая каким-то чудом уцелела в курятнике и не разделила участь прочих своих товарок, утром поймал Зелинский, он же её и приготовил, потому как Адам оказался и вовсе к тому не способен. Налив вина в свою чашку, Адам отправился обратно в спальню. Поставив на стол скудный ужин, Чартинский поспешно ретировался.
Софья долго не решалась притронуться к еде, но невыносимое чувство голода, что терзало её с тех самых пор, как она очнулась, заглушило в ней и гордость, и стыд. Оглянувшись на двери, она с жадностью набросилась на еду. Запила жёсткое пересушенное мясо кислым вином, съела хлеб до самой последней крошки. Голова её потяжелела, и её начало клонить ко сну. Забравшись с ногами на постель, она свернулась клубком и прикрыла глаза. Мысли нескончаемым медленным потоком тягучие и ленивые, тревожили её сознание. В одночасье она потеряла всё: брата, свободу, и кто знает, чем обернется для неё этот плен. Чем больше она думала о том, тем безрадостней ей представлялось её дальнейшее существование. За стеной о чём-то тихо говорили Чартинский с рыжим поляком. Она не могла разобрать слов, да ей и не хотелось ныне, думать о том.
Глава 29
Джозеф разлил по чашкам остатки вина и, заглянув в пустую бутылку, грустно вздохнул:
- Скажите Чартинский, вы видимо, считаете меня жестоким человеком? А меж тем эта жестокость не что иное, как проявление благоразумия.
- И всё равно я не понимаю, зачем вам понадобилось стрелять в этого мальчишку? Вы могли просто сбить его с ног и обезоружить, - отозвался Адам, уставившись неподвижным взглядом на пламя единственной свечи.
- Ну, допустим, я бы отобрал у него пистолет, до того, как он успел бы кого-нибудь из нас подстрелить, для меня предпочтительнее, разумеется, что это были вы, Чартинский, и что далее? Прикажете взять его с собой, как и его сестрицу? Отпустить его – всё равно, что объявить на всю округу о нашем с вами здесь присутствии.
Адам промолчал в ответ. В словах Зелинского была немалая доля здравого смысла, и возразить ему было нечего. Но всё же, в последнее время то восхищение, которое он испытывал, стараясь во всём подражать Джозефу, сменилось едва ли не страхом. Чартинского всё чаще стали посещать мысли, что ежели, Джозефу по каким-либо причинам станет не нужно присутствие компаньона подле его персоны, он, не задумываясь, избавиться от него. Да, Зелинский вызывал всё больше опасений, но, тем не менее, именно ему было подвластно вытащить их из той передряги, в которой они оказались. Под маской бывалого вояки, кутилы и записного дамского угодника скрывался изощрённый ум, сильная воля и твёрдый характер.