- Я тут думал на досуге, о том, что пора выбираться из сего гостеприимного дома, - будто угадав мысли Чартинского, вновь заговорил Джозеф. - Это даже на руку нам, что madame вдруг чудесным образом лишилась дара речи.
Адам удивленно глянул на своего vis-à-vis. Заметив интерес в глазах собеседника, Зелинский продолжил свою мысль:
- Днём я обошёл усадьбу. В каретном сарае имеется дорожный экипаж, плохонький, разумеется, но вполне пригодный для путешествия. У нас в наличии четыре лошади. Разумеется, это верховые лошади и в упряжи ходить непривычные, но мы можем их обменять на ближайшей почтовой станции. Вы могли бы изобразить супруга хворой madame, везущего свою благоверную на воды в Пятигорье, ну а мне достанется роль вашего слуги.
- Признаться, ваша мысль не лишена здравого смысла, - после некоторого размышления, ответил Адам. – Но, позвольте, Севастополь довольно далеко от Пятигорья.
- Доберёмся до Полтавы, а там, я думаю, дальнейшее направление нашего путешествия не вызовет пристального интереса.
- Мне думается, вы правы, Джозеф, - согласился Чартинский.
- Надобно избавиться от этого, - Джозеф с отвращением глянул на свой довольно потрёпанный мундир. – Надеюсь, в этом доме найдется то, что мы сможем употребить для маскировки и воплощения нашего плана.
Адам согласно закивал. Встав с колченого кресла, Зелинский потянулся всем телом до хруста в суставах.
- Пора на покой, - заметил он. – Не стоит оставлять без присмотра вашу пташку. Я сменю вас после полуночи. - С этими словами Джозеф покинул помещение, отправившись поискать себе места для ночлега.
Оставшись один, Чартинский ссутулился в кресле, пытаясь найти удобное положение, и с раздражением уставился на большие напольные часы, стрелки которых давно остановились. Тишина и покой большого, оставленного хозяевами дома способствовали размышлениям. На удивление, не смотря на позднее время, сон не шёл. Адам прошёлся по комнате, шаги его, приглушенные толстым ворсом ковра, тем не менее, отдавались в слегка затуманенной вином голове, мерными ударами, чем-то схожими с ритмом тяжело бьющегося под мундиром сердца.
Мысли его вернулись к Софье. Она, верно, давно уж спала, хотя может, и нет. Можно ли спать, когда жизнь твоя и будущее в какой-то мере зависят от прихоти чужого человека? Чартинский вздохнул, вглядываясь в тёмное окно. В стекле отражался огонёк свечи. Для него она перестала быть чужой в тот самый момент, когда он понял, что жизнь их неразрывно связана. Именно она, сама того не зная, повлияла на всю его жизнь. Именно тогда, когда она отвергла его, ему пришла в голову мысль пойти служить в армию Bonaparte. «Нет, наверное, всё же не тогда, - покачал он головой, останавливаясь перед дверью, ведущей в спальню, - а тогда, когда её муж – этот гордый холённый гвардейский офицер ударил меня по лицу, прямо в клубе на глазах всей этой жадной до скандалов публики». О, как унизительно было вспоминать о том, как Раневский отказался от поединка, высмеяв его, выставив жалким и недостойным соперником. Ежели бы он согласился драться на дуэли, то тогда, даже ежели бы суждено было умереть, это не было бы так унизительно. Он мечтал о том, что войдёт победителем в город, что так жестоко высмеял его, уже он будет диктовать свои условия, но ныне, вся эта иллюзия рухнула как карточный домик, рассыпалась прахом несбыточных надежд и желаний. О, нет, одно желание, он бы вполне мог удовлетворить. Сколько раз он мечтал о ней ночами, думал, каково это будет: целовать её, ласкать её стройное тело?
Адам упёрся лбом в закрытую дверь. «Разве посмеет она отказать мне сейчас?» - подумалось ему. Толкнув дверную створку, Чартинский вошёл. Софья не спала, и едва он показался на пороге, села на кровати, как-то по-детски беспомощно поджав к груди колени. В полутьме комнаты он не мог видеть выражения её лица, но почему-то был уверен, что легко прочитает в её глазах страх и неуверенность.