- София… - Чартинский опустился на кровать, избегая смотреть на неё. – Помнится, я говорил вам, что не могу не думать о вас, - глухо произнес он. – Вы всё время в моих мыслях. Желание коснуться вас сжигает меня.
Софья шевельнулась в темноте, отодвигаясь от него. Адам повернулся, попытался ухватить её руку, но она вырвала у него свою ладонь. В какое-то мгновение, свет из будуара, просочившийся в щель неплотно прикрытой двери, мутным желтоватым пятном упал на её лицо. Чартинскому казалось, что она должна испытывать страх, но вместо того совершенно иные эмоции он прочёл на её лице. То, что он увидел, не имело с чувством страха ничего общего, её губы презрительно кривились, весь её вид выражал крайнюю степень отвращения. В душе Адама всё перевернулось. Он хотел поговорить с ней, попытаться объяснить мотивы своих поступков, ему хотелось видеть понимание в её глазах, а не эту брезгливость, с которой она отодвигалась от него. Желание быть понятым и выслушанным уступило место злобе, самой примитивной и дикой.
Здоровой правой рукой Чартинский ухватил тонкое запястье и, зная, что причиняет ей боль, потянул к себе. Софья отчаянно сопротивлялась ему, пыталась ударить, расцарапать его лицо. Сдавленно чертыхнувшись, когда одни из её ударов пришёлся в простреленное плечо, Адам навалился на неё всем своим весом, лишая её возможности к сопротивлению. Он искал губами её губы, но она уворачивалась от его поцелуев. Частое дыхание с трудом вырывалось из её груди, сдавленной его тяжестью, и он ощущал его на своей щеке. Её собственный аромат, смешавшийся с запахом гари, близость и тепло стройного тела, всё более горячили кровь. Чартинскому, казалось, что он не смог бы оторваться сейчас от неё, даже если бы к его виску приставили пистолет.
Паника и отчаяние овладели Софи. Напрягая все свои силы, она силилась освободиться от него, но усилия её были тщетными. Мысль о том, что он всё равно добьётся желаемого, но сопротивление при том лишь подогреет его злость, и тогда, он, не задумываясь, причинит вред ей, а возможно и ребёнку, что она носила, заставила её оставить эти попытки. Что могло быть дороже? Дороже её жизни и чести? Лишь дитя Александра, та самая жизнь, которую она так долго и отчаянно выпрашивала у Всевышнего.
Чартинский мгновенно почувствовал в ней эту перемену и ослабил хватку. Адам склонился, желая поцеловать её, но Софья отвернула лицо, и его губы лишь скользнули по гладкой щеке.
- Пусть так, - прошептал он.
Отстранившись от неё, Чартинский распахнул на ней полы расстёгнутого сюртука, принадлежавшего Мишелю и, ухватившись за ворот рубашки, разорвал тонкий батист.
«Господи, пусть побыстрее кончиться», - судорожно вздохнула Софья, ощущая тепло его ладоней на своей обнажённой коже. Эти почти нежные касания не вызывали в ней ни желания, ни трепета, в голове настойчиво крутилась лишь одна мысль о том, чтобы он ушёл, оставил её в покое. Испытывая жгучий стыд, Софья поднялась с постели, едва Чартинский скатился с неё, освободив от тяжести своего тела. Сдёрнув с кровати покрывало, она торопливо завернулась в него.
Адам сел на постели. Прохлада нетопленных комнат холодила разгорячённую кожу. Нынче, когда похоть, ударившая ему в голову, была удовлетворена самым скотским образом, Чартинский раскаивался в том, что сделал. Вовсе не о том он мечтал когда-то. Он желал видеть в её глазах восхищение, желал чувствовать ответный трепет её тела, чтобы то, что произошло между ними, было чистым и возвышенным, а не насильственным гадким совокуплением.
- Pardonne-moi, mon ange, - покаянно прошептал он.
Пощёчина обожгла скулу. Поймав узкую ладошку, нанесшую ему, тем не менее, весьма ощутимый удар, Адам прижался к ней губами.
- Je vous aime. L'aime. Oublie le. Nous partions tous commençons par le début (Я люблю тебя. Люблю. Забудь о нём. Мы уедем, всё начнём сызнова), - торопливо, горячо зашептал он.
Отвернувшись от него, Софья отошла в самый угол, поправила сползавшее с плеч шёлковое покрывало.