Вздохнув, Чартинский принялся одеваться, то и дело, поглядывая на её напряженную спину. Утром завтрак, состоявший из отвратительного кофе и чёрствого хлеба, пленнице принес Джозеф.
- К спальне примыкает гардеробная, - указал он на едва приметную дверь. – Подберите себе что-нибудь, - пройдясь многозначительным взглядом по разорванной рубашке кое-как стянутой на груди, ухмыльнулся Зелинский. – После завтрака мы с вами отправимся в увлекательное путешествие, и ежели будете вести себя как должно, оно, может быть, будет не лишено приятности для вас.
Софья ответила ему недоумённым взглядом.
- Стало быть, Чартинский не сказал вам о том, - вздохнул Джозеф. – Впрочем, вижу, что вам было не до разговоров этой ночью. Поторопитесь, - обернувшись с порога, добавил Зелинский, - ежели не хотите, чтобы я оказывал вам услуги камеристки.
Софье хотелось схватить тарелку и запустить прямо в спину самоуверенному наглому поляку, посмевшему предположить, будто близость с Адамом была ей приятна. «А ещё бы я вылила кофе прямо ему на голову», - вздохнула она.
***
Ранение Раневского оказалось куда тяжелее, чем то могло показаться на первый взгляд. Крупный осколок гранаты глубоко вошёл в плоть и раздробил бедренную кость. Ещё в лазарете оператор, говорил о том, что надобно отнять ногу, но Александр воспротивился, ответив, что предпочитает умереть от антонова огня, нежели жить с одной ногой. Не сумев убедить его, врач извлёк осколок и, перевязав рану, посетовал на его несговорчивость, предполагая, что штабс-ротмистр с такой раной долго не протянет. Изнурительная дорога в Вознесенское едва не доконала его, рана воспалилась и причиняла ему неимоверные страдания. Врач, прибывший из Петербурга, тоже настаивал на ампутации, но несговорчивый пациент остался при своём мнении. Смирившись, доктор вскорости с удивлением обнаружил, что раненный пошёл на поправку. Однако говорить о полном восстановлении, было невозможно. Становилось совершенно очевидно, что Раневскому суждено остаться хромым до конца жизни. Спустя два месяца, Александр уже смог передвигаться самостоятельно с помощью трости. Он намеревался подать прошение о восстановлении его в армии, и письмо, пришедшее от Андрея, только лишь укрепило его в этом желании.
Оставалось ещё одно дело. Раневский вздохнул, дотянулся до трости и, тяжело опираясь на неё, поднялся с кресла. Нога отозвалась ставшей уже привычной тянущей болью. Как же ему не хотелось ехать в Воздвиженское к Лиди, но совесть требовала завершить то, что уже начато. Вчера у него был стряпчий, просмотрел бумаги и заверил его, что завещание составлено в полном соответствии с нормами закона, однако, что касается морали, то дело весьма сомнительное. В кабинет заглянул Тимошка.
- Барин, можно ехать, - скороговоркой произнёс он.
- Иду, - вздохнул Раневский.
Тимофей намеревался подставить хозяину плечо, дабы помочь спуститься с высокого крыльца, но Александр оттолкнул его руку.
- Сам! – бросил он, осторожно спускаясь по ступеням.
Устроившись в экипаже, Раневский стукнул в стенку, подав знак трогаться. Дормез медленно покатил по аллее, и, выехав за ворота, всё быстрее и быстрее помчался по широкому тракту. «Мне следовало бы ехать в Рощино, вместо того, чтобы заниматься чужими делами», - недовольно хмурился он. Более всего претило объясняться с Лидией. Какие слова подобрать? Как объяснить? Всю дорогу он мучился этими мыслями, то и дело, поминая Корсакова, втянувшего его в эту неприятную ему ситуацию. Седмица ушла на то, чтобы преодолеть расстояние от Вознесенского до Воздвиженского.
В усадьбу въехали поздним вечером. Весь день моросил мелкий нудный дождь, и рана ныла всё сильнее и сильнее, остро реагируя на сырость и холод, что пробирал до костей даже в экипаже. Опираясь на плечо Тимофея, Раневский с трудом спустился в подножки дормеза и, прихрамывая, поднялся на крыльцо. Почти весь дом был погружён во тьму, лишь в нескольких комнатах второго этажа горели свечи. Встретивший его дворецкий, проводил гостя в небольшую диванную, поспешно зажёг свечи в канделябре и удалился с докладом. Уютный диван манил присесть, но зная, что придётся встать, чтобы поприветствовать хозяйку, Александр остался стоять, тяжело обеими руками опираясь на трость. Не хотелось, чтобы Лиди видела его слабость, которую он ненавидел в себе. Спустя четверть часа двери распахнулись под рукой лакея, и в комнату вошла Лидия. Чёрное бомбазиновое платье подчеркивало бледность её лица, прекрасные голубые глаза, некогда сверкавшие лукавством и кокетством, потухли. Роскошные золотистые локоны, упрятаны под вдовий чепец. Она словно бы постарела разом на десяток лет.