- Не знаю, что и сказать, - тихо отозвался Сашко. – Всё это просто невероятно. Совершенно невозможно.
- Отчего же? – искренне удивился Астахов. – Вот и вы матушку свою-то признали на портрете. Саша, расскажите же о себе. Есть ли у вас братья, сёстры?
Сашко отрицательно покачал головой. Собравшись с мыслями, он принялся рассказывать о том, что помнил с младенческих лет. О жизни в Луганской станице, о старших братьях, сгинувших в битве под Рущуком, о том, как попал в плен к туркам вместе с отцом и познакомился с Раневским, о смерти матери со слов станичного атамана.
Астахов слушал его внимательно, не перебивая, только вздыхал время от времени.
- Стало быть, вы, Сашенька, мой единственный внук, - печально вздохнул старик. – У нас с Александрой Степановной ведь более никого нет. И вас Авдотья в честь матери своей назвала.
В двери тихо поскребся Семён, и, заглянув в гостиную, робко доложил, о том, что барыня обед велела накрывать и ждут барина в столовой.
- Ах! Я старый дурень, совершенно забыл, - суетливо поднялся с кресла генерал. – Идёмте же, Саша, я вас познакомлю.
День в обществе Астаховых пролетел для Морозова незаметно. Александра Степановна, увидев его, едва не лишилась чувств. Поднялась страшная суета. Её камеристка, хорошенькая румяная белокурая девица, прибежала в столовую с нюхательными солями, и всё не сводила глаз с молодого офицера, появление в доме которого, повергло её в хозяйку в полуобморочное состояние. Генеральша после обеда никак не хотела отпускать внука, уговорив остаться на ночь. Во время долгого разговора, она то и дело утирала глаза платком и всё норовила коснуться его руки.
Александра Степановна была маленькой, очень хрупкой женщиной. Сашко она напоминала птичку. Тонкая как пергамент кожа её лица была сплошь испещрена сеткой морщинок, глаза постоянно слезились, сухонькие крохотные ручки, похожие на птичьи лапки, нервно комкали обшитый кружевом платок. О многом было говорено в этот вечер. Генеральша тайком утирала слёзы, когда по её просьбе Морозов рассказывал всё то, что помнил о матери.
- О, моя милая, - вздыхала она. – Как же мы были неправы, Пьер, - обращалась она к мужу. – Надобно было смириться со всем. Ах, Саша, какая же это радость, что вы нашлись. Дайте же я погляжу на вас. Как же вы все же на мою Дотти похожи.
Жизнь стариков Астаховых вдруг нежданно обрела совершенно новый смысл. Наутро с Сашко прощались как с самым дорогим и близким человеком. Александра Степановна, стараясь держать себя в руках, всё сетовала на то, что нынче снова идёт война, и они могут потерять внука, едва успев обрести его. В ответ Сашко заверил пожилую женщину в том, что, исполняя обязанности вестового при ставке командования, он ничем не рискует.
- Сашенька, пообещайте же, что станете бывать у нас по приезду в столицу, - просила она его, выйдя вслед за ним на крыльцо, без головного убора и верхней одежды, кутаясь в шерстяную шаль, невзирая на промозглый холодный и ветреный зимний день.
Как странно было уезжать из Петербурга, с ощущение будто оставляешь здесь нечто весьма ценное. Что-то впервые за много дней шевельнулось в душе Морозова. Разумом он ещё не мог принять того, что случилось, но сердце… сердце уже приняло. Словно тонкая ниточка протянулась между ним и этими двумя стариками, соединяя навсегда. А потом, проезжая мимо поворота в Вознесенское, вдруг повинуясь странному порыву души, придержал вороного, да и повернул к усадьбе. Он всё быстрее и быстрее погонял жеребца, но у ворот, вдруг остановился. Вновь одолели сомнения: а стоит ли? Никогда не считал себя ровней ей, а вот ныне всё изменилось. Он уже более не казак, не знавший роду своего, окромя отца и матери, но внук генерала Астахова.
Медленно въезжал Сашко в ворота, медленным шагом проехал по подъездной алее, спешился у крыльца и словно был в тумане, передал поводья, подбежавшему конюху.
- Дома барышня будут? – спросил, повернувшись к Фёдору.
Удивлённо вытянулось лицо конюха.
- Дома, где ж им быть-то, - отозвался Фёдор.
Легко вбежал по ступеням, вошёл в двери и замер посреди холла.