Ах как же хороша была нынче Мари. Как возбужденно сверкали её зелёные глаза, как часто вздымалась высокая грудь в низком вырезе тёмно-зелёного платья из плотного шёлка. Причина её волнения Жоржу была непонятна, и он осмелился предположить, что оно каким-то образом связано с его визитом. От того он даже постарался выпрямить спину, закинул ногу за ногу и картинно подпер рукой щёку, стараясь придать взгляду задумчивое и скучающее выражение. Но то, что у других выглядело естественно и непринуждённо у господина Рябова вышло пошло и напыщенно.
- Наша армия уже на подходе к Вильне, - вещала меж тем соседка. – Так что вскоре изгонят супостата с земли нашей.
- Отрадно слышать, - скороговоркой отозвалась Мари. – О, как быстро нынче смеркается, - глянув в окно, как бы, между прочим, произнесла она.
За окном действительно сгущались синие зимние сумерки. Лакей дежуривший у дверей, заслышав слова хозяйки, кинулся зажигать свечи в канделябрах. Вовсе не забота о том, чтобы соседка благополучно добралась до дому, двигала Марией. Словоохотливость Гликерии Львовны после того, как она сообщила самую важную для неё новость, стала раздражать хозяйку. По опыту Мари знала, что с madame Рябовой станется засидеться допоздна и остаться на ужин. Мария всегда была деликатна и осторожна в отношении с соседями, положение молодой вдовы обязывало вести скромный и уединённый образ жизни, дабы не прослыть безнравственной особой и распутницей на пустом месте. Но в этот вечер, когда все мысли её были сосредоточены только на Раневском, не было более сил слушать досужие домыслы и сплетни. Захотелось уединения и покоя, чтобы в тишине обдумать всё, что стало ей известно.
Madame Рябова поняла намёк, прозвучавший в словах Марии, и поторопилась распрощаться. Гликерия Львовна всем своим видом продемонстрировала своё недовольство тем, что её выставили из дома самым бесцеремонным образом. Она весьма холодно простилась с хозяйкой, но Мари будто бы и не заметила поджатых губ и сердито нахмуренных бровей соседки. Проводив гостей, она поспешила в свои покои. Заметив возбуждённый блеск в глазах племянницы, лихорадочный румянец на скулах, её нервное нетерпение, Евдокия Ильинична поднялась вслед за ней.
В будуаре Мари творилось что-то невообразимое: девушки, призванные на помощь её камеристке, вытащили из гардеробной сундуки для путешествия, на кушетке цветным ворохом лежали платья. Настасья, уперев руки в крутые бока, раскрасневшаяся от усилий и попыток руководить всем этим хаосом, что представляли собой поспешные сборы, то и дело покрикивала на сенных девок.
Недовольно покачав головой, Евдокия Ильинична, миновав будуар, вошла в спальню племянницы. Мария перед зеркалом расчесывала густые тёмные локоны и что-то тихо мурлыкала себе под нос.
- Может, объяснишь мне, что сие означает? - усаживаясь в кресло у окна, попросила Евдокия Ильинична.
- Что тут объяснять, ma chère tante, я уезжаю, - обернулась от зеркала Мари.
- Видимо, спрашивать куда, излишне, - вздохнула Евдокия Ильинична, - ты ведь к нему собралась?
Мария кивнула головой.
- У тебя совсем нет гордости Маша, - покачала головой пожилая женщина. – Он уже отверг тебя однажды, разве это тебя ничему не научило? Где твоё достоинство?
Мария подскочила с банкетки и в возбуждении заходила по комнате, обхватив себя руками за плечи.
- Гордость! Достоинство! Сыта ими по горло! – обернулась она к тётке. – Как мне жить, если я просыпаюсь с мыслями о нём? Едва голова моя подушки касается, во сне его вижу? Как мне жить с этим, ma chère tante?
Евдокия Ильинична скорбно поджала губы и промолчала в ответ.
- Что же вы молчите, тётушка? Отчего не научите меня, как усмирить своё сердце?
- На чужом горе счастья не выстроишь, ma chère fille (моя дорогая девочка).
- А я его утешу, - улыбнулась Мари.
- Прошу тебя, одумайся, Маша. Ты готова бросить к его ногам честь, гордость, а что он тебе взамен предложит? Пошлую связь, которая разобьёт тебе сердце?