- Вот вы когда-то не согласились на пошлую связь, и что, счастливы вы ныне? – сверкая глазами, обратилась к тётке Мари.
Евдокия Ильинична едва не задохнулась от колких слов, ранивших в самое сердце. Лицо её побледнело, и она тяжело поднялась с кресла.
- О, простите, простите меня, ma chère tante, - опускаясь перед ней на колени и целуя руки, всхлипнула Мари. – Я не хотела обидеть вас, простите меня.
- Бог с тобой, Маша. Поступай, как знаешь, - вздохнула Евдокия Ильинична. – Это твоя жизнь и, может быть, ты права, дабы не сожалеть потом, о том, чего не сделала, поезжай.
Резво бежала по укатанному зимнику сытая холёная тройка. Всё быстрее и быстрее билось сердце женщины, с каждой верстой остающейся позади. «Быстрее, быстрее», - вторила она безустанно, повторяя про себя в такт этому сумасшедшему ритму. В начале января Мари прибыла в Вильно. К её великому огорчению, армия успела выступить в заграничный поход. Madame Домбровская оставалась в Вильне три дня. Три долгих дня мучительных сомнений и раздумий. «Повернуть обратно, после того, как седмицу летела за ним, как на крыльях», - вздыхала Мари. Ехать далее было боязно. Переборов все свои страхи, Мария велела вознице следовать за армией.
Целый месяц изнурительного пути окончился в местечке Добром, где Кавалергардский полк встал на зимние квартиры в начале февраля. Возница насилу разыскал небольшую польскую деревеньку, в которой стоял эскадрон Раневского. Расспрашивая встреченных по пути кавалеристов, где разыскать эскадронного командира, добрались до большой избы.
Крытый возок остановился у ворот, и Мари с помощью своего возницы, щурясь от слепящего солнечного света, отражающегося от белоснежного покрова, выбралась наружу. Поёжившись от порыва холодного ветра, она сунула руки в тёплую беличью муфту. Прохор, её возница громко постучал в калитку, во дворе залаяла собака.
- Кого там нелегкая принесла? – послышался нелюбезный голос командирского денщика. Высунувшись из калитки, Тимофей в изумлении уставился на красивую барышню.
- Вы, панночка, не ошиблись часом? - стягивая с головы шапку, поклонился он.
- Ежели Александр Сергеевич Раневский здесь остановился, то не ошиблась, - оборвала его Мари.
Бормоча что-то себе под нос, Тимошка бросился отворять ворота.
- Токмо барина-то нету. С утра в ставку уехали-с, - провожая гостью в горницу, заметил Тимофей.
- Я не спешу, - отозвалась Мари, входя в жарко натопленное помещение.
Отбросив муфту, она стянула тонкие лайковые перчатки и протянула к печке озябшие руки.
- Милейший, распорядись, чтобы чаю подали, - обратилась она к денщику.
Тимошка молча кивнул и побежал ставить самовар, ворча себе под нос:
- Милейший, распорядись, чтобы чаю подали, - передразнил он капризный голосок барыни. – Она что же это думает, здесь ей прислуги полон дом?
Расстегнув подбитый мехом куницы салоп, Мари, устало опустилась на деревянную лавку, под маленьким слюдяным оконцем. «Я лишь на минутку прикрою глаза», - пообещала она самой себе, тотчас проваливаясь в тяжёлую, душную дрёму. Войдя в горницу, и застав барыню, спящей у окна, Тимошка неслышно ретировался. По его просьбе хозяйка дома, принесла деревянную лохань, дабы барыня могла привести себя в порядок с дороги. Войдя в горницу и узрев незнакомку, полька недовольно поджала губы.
Ей вместе со всей семьёй, двумя отроками семи и девяти лет, пришлось перебраться на время в сарайчик, примыкающий к хлеву. Благо имелась там небольшая печурка и было тепло. Потоптавшись в нерешительности посреди горницы, дородная полька поставила на пол лохань и неслышно вышла в сени.
Мари казалось, что она проспала от силы четверть часа, но когда она открыла глаза, в комнате было уже темно. Всё тело ее затекло и, поднявшись со скамьи, Мари едва слышно застонала. Споткнувшись в темноте обо что-то, она выругалась, как то совсем не подобало барышне. Заслышав шум в горнице, из сеней заглянул Тимофей.