- Но, послушайте, - перебил его пламенную речь, Крыжановский, - граф Завадский говорил, что тела так и не нашли, и Александр Сергеевич панихиду по супруге служить запретил.
- Ежели тела не нашли, стало быть либо её увезли французы, либо убили, но не в усадьбе, - мрачно заметил Салтыков. – Уж лучше второе, нежели первое, - помолчав, добавил он.
- Отчего вы так жестоки? – побледнел Крыжановский.
- Mon cher ami, - вздохнул Салтыков, - ежели её силою увезли, это одно, но ведь возможно и…, - поручик не договорив, умолк.
Повисла неловка пауза.
- О женщины, ваше имя – коварство! - театрально вздохнул Истомин.
- Вероломство, - со вздохом поправил его Салтыков.
Никто более ничего не произнёс вслух, но каждому было известно, о чём думают присутствующие. Каждому было что вспомнить, пожалуй, всем, кроме юного Крыжановского.
Каждый из них в своё время пытался разгадать эту загадку Создателя, имя которой - женщина.
- Ещё партию? – поинтересовался Истомин.
- Довольно, пожалуй, - поднялся из-за стола Салтыков.
Мари у постели больного проводила и дни и ночи. Она сама поила его отварами, приготовленными полькой, отирала испарину с его лица, крепкой шеи, широкой груди, касаясь дрожащими пальцами горячей пылающей кожи. Несколько раз он ловил её руку и, шептал имя жены, покрывая неистовыми поцелуями её тонкие пальцы. Всякий раз, невыносимой болью стискивало что-то в груди, тонкая игла ревности, отравленная ядом злости и гнева, впивалась в самое сердце, принося неимоверные страдания душе иссохшейся и жаждущей любви.
Она готова была заложить душу, чтобы только иметь возможность ещё раз и ещё раз коснуться его.
Утром третьего дня сознание Раневского окончательно прояснилось. Чувствуя себя неимоверно слабым и беспомощным Александр, приподнявшись на подушке, окинул взглядом горницу в призрачном свете раннего зимнего утра. Мари спала, сидя за столом, уронив голову на руки. Едва он предпринял попытку встать, как она тотчас проснулась.
- Саша, - кинулась она к нему, - как же ты меня напугал!
Мария удержала его за плечи, присев на край постели.
Раневский откинулся на подушку. Узкая прохладная ладонь скользнула по его небритой щеке.
- Как же я испугалась, - повторила Мари, робко улыбаясь чуть дрожащими губами.
- Простите, что причинил вам столько хлопот, - хрипло отозвался Раневский.
- Мне в радость заботиться о вас, - вздохнула она.
Взгляд его рассеяно скользнул по неприбранным волосам, густой тёмною гривою спадающими ей на спину, ворот её капота немного распахнулся, и в нём виднелся кусочек кружева, окаймлявшего вырез ночной кофты, на бледном лице светились зелёные глаза, мягкая полуулыбка застыла на полных губах, во взгляде легко читалось ожидание. «Что она ждёт? Благодарности?» - Александр нахмурился. Улыбка Мари померкла, ожидание в глазах сменилось тревогой. Обоих охватило чувство неловкости. Поднявшись с его постели, madame Домбровская поправила распахнувшийся ворот капота, стиснув его в кулачке у самого горла. Нынче, когда взгляд его уже не туманился лихорадкой, а был ясным и чистым, внимательным и сдержанным, Мари вдруг устыдилась своего вида. То, что было приемлемо между супругами, близкими и старинными любовниками, вносило некую уютную интимность в отношения, между ними было неуместно.
Раневский попросил позвать его денщика. Выполнив его просьбу, Мария отошла к окошку и, повернувшись к нему спиной, замерла неестественно прямая, напряжённая будто струна:
- Покамест вы не здоровы были, - заговорила она, прислушиваясь к шороху одежды за спиной, - заходил поручик Истомин, справлялся о вашем здоровье, был вестовой из ставки, Морозов, кажется.