Раневский тяжело вздохнул. Отныне присутствие Мари подле него уже не было секретом в полку. Можно было только догадываться, сколько сальных шуточек и разного рода скабрезностей он услышит ещё в свой адрес.
- Вы всё ещё желаете остаться, madame? – поинтересовался Раневский.
- Бежать ныне не имеет смыла, - глухо отозвалась Мари. – С моей репутацией всё кончено, мой отъезд ничего не изменит. Отныне в глазах света я – падшая женщина. Ежели вы человек чести, коим я вас считаю, ваше имя станет мне защитою, - обернулась она в тот момент, когда он застёгивал колет.
Раневскому хотелось возразить ей, сказать, что никто не станет осуждать её за внебрачную связь, но его возражения были бы уместны, коли они бы завели интрижку, да хоть бы и на глазах всего света, но, не покидая великосветских гостиных и салонов. Здесь же, в расположении полка, поступок Мари выглядел более, чем скандальным и в том, что только его имя может отныне служить ей защитой, она совершенно права. За глаза о ней будут говорить ужасные вещи, но в глаза не посмеют, до тех пор, пока он рядом.
- Я не могу вернуться, - прошептала она, не дождавшись ответа.
- Мари, это не увеселительная прогулка, - пустил в ход последний аргумент Александр, - в конце концов, может случиться так, что я буду убит, что тогда станет с вами?
Madame Домбровская побледнела:
- Этого не случиться! – горячо воскликнула она.
- Отчего вы так уверены? – вздохнул Раневский.
- Ежели ваше сердце перестанет биться, то и моё остановиться сей же час.
Тимошка, который помогал барину натягивать высокие сапоги, тихо крякнул, услышав её слова, и залился пунцовым румянцем, таким, что даже кончики его ушей приобрели алый оттенок.
- Мне в ставку надобно, - смутился её горячности Раневский.
- Вам не следует ехать верхом, - заметила Мари. – Вы ещё не совсем оправились от недуга. Воспользуйтесь моим выездом. Прохор отвезёт вас туда и обратно.
- Благодарю, - обронил Раневский, надевая шинель. – Я вернусь к вечеру.
***
Почти две седмицы заняло путешествие до Полтавы. Всё это время Джозеф ни на минуту не спускал глаз с Софьи. Переодетый крестьянином, Зелинский старательно надвигал на глаза бесформенную шапку, ссутулился и мало чем напоминал блестящего офицера, коим он являлся в своем недавнем прошлом.
Находясь в тесном пространстве плохонького маленького экипажа наедине с Адамом, Софи старалась даже не смотреть в его сторону. Чартинский несколько раз предпринимал попытки объясниться, но всякий раз натыкаясь на ледяной взгляд, полный презрения, в конце концов, оставил их.
Софья едва не разрыдалась, когда белоснежную красавицу Близард, измученную ездой в упряжи, и остальных верховых лошадей, Зелинский сменял на ближайшей почтовой станции на четвёрку гнедых. Надо отдать ему должное: казалось, что нет ничего такого, с чем бы он ни справился. Он вполне достоверно подражал простонародному говору жителей Малороссии, ни у кого не вызвав подозрений. Ночевать приходилось в скверных и дешёвых постоялых дворах. Как правило, комнату ей приходилось делить с Адамом, который спал на полу. Сон Чартинского был настолько чуток, что стоило ей шевельнуться, как Адам тотчас поднимал голову. Чем дальше они удалялись от имения, тем меньше шансов оставалось у Софьи для побега. В конце ноября выпал снег. Экипаж, добавив сверху еще жемчужное ожерелье весьма тонкой и искусной работы, Адаму удалось сменять на крытый возок. Путешествовать стало куда быстрее и легче, уже не так сильно трясло на ухабах. Отчаяние Софи сменилось унынием и апатией.
Лишь раз, она, поддавшись неодолимому желанию вернуться, презрев все возможные опасности, что могли ждать её на пути, попыталась сбежать. Не думая о том, что у неё совершенно нет средств, и что она даже не в состоянии объясниться с кем бы то ни было, Софья, воспользовавшись тем, что Адам и Джозеф замешкались, один укладывая багаж, а второй рассчитываясь с хозяином постоялого двора, тихо вышла за ворота и побрела в ту сторону, откуда они приехали накануне.