- Позвольте мне помочь вам? – не поворачивая головы, произнёс Адам.
Софья повернулась в его сторону. Вся небольшая комната отражалась в единственном оконце на фоне тёмной ночи. Встав с кровати, Софи повернулась спиной к Адаму. Гибкие пальцы Чартинского быстро справились с непосильной для нее задачей. Адам задержал свои ладони на плечах Софьи, она кожей ощущала его дыхание на своей шее.
- Как вы прекрасны, mon ange, - услышала она его тихий шепот у себя над ухом.
Бросив взгляд в мутное маленькое зеркало, висящее на стене, Софи иронично улыбнулась. Никогда ещё она не чувствовала себя такой грязной и неухоженной. Волосы её стали тусклыми, под глазами залегли тёмные тени, впалые щёки были бледными и приобрели какой-то нездоровый серый оттенок. Ей всё сложнее становилось скрывать от похитителей своё положение. По утрам она старалась ничего не есть, чтобы не мучиться в дороге приступами дурноты. Грудь её налилась и с трудом умещалась в узком корсаже девичьих платьев, которые, вероятно, Надин надевала лет пять назад. «Бог мой, когда же это всё закончиться? – вздохнула она. – Сколько ещё продляться мои мучения?»
Глядя на бледное лицо Чартинского, отражающееся в зеркале за её спиной, она чуть повела плечом, сбрасывая его руки. Адам отступил на несколько шагов. Софья сняла платье, оставшись только в нижней рубашке. Она уже давно перестала стесняться Чартинского, к тому же Адам, стремясь щадить её чувства в такие интимные моменты, всякий раз отводил взгляд. Но в этот раз его взор жадно заскользил по контурам женской фигуры, просвечивающей сквозь тонкий батист. Чартинский нахмурился.
- Вы в тягости? – бросил он ей обвиняющим тоном.
Софья повернулась к нему лицом и кивнула. Глаза Адама вспыхнули:
- Это ведь мой ребёнок?
Женщина застыла: «Кто знает, как он поведет себя, коли признаться ему, что это дитя Раневского? Может, откажется от меня? Отпустит? А ежели нет? Что ежели решит избавиться от ребёнка?» - мысль эта настолько ужаснула её, что озноб ледяной волной пробежал вдоль позвоночника, приподнимая волосы у основания шеи, и она поспешно кивнула. Шагнув к ней, Чартинский опустился на колени, поймал её узенькую ладошку и прижался к ней губами:
- Я самый счастливый человек на этой грешной земле, София, - прошептал он.
Софья, прищурившись, смотрела на него сверху вниз. На какое-то мгновение ей показалось, что в глазах Адама блеснули слёзы, но он уже опустил голову, покрывая поцелуями подол её сорочки.
- Я думал, что отныне я конченый человек, но всё вовсе не так. Вы подарили мне надежду, София.
Оттолкнув его, Софи устало опустилась на постель, взглядом указав Адаму на его место на одеяле, расстеленном на полу.
- Вы правы, mon coeur, - усмехнулся Чартинский. – Я не достоин касаться вас, моё место на полу у ваших ног.
Софья взмахнула рукой, призывая его к молчанию.
- Я надоел вам, ma chérie, - вздохнул Адам.
«Боже, Боже, как же я устала от него! – вздохнула Софи. – Как же он надоел мне! Что может быть хуже, чем вот такая слепая любовь, не ведающая ни жалости, ни сострадания?» Задумавшись о том, чем она сумела внушить Чартинскому такое чувство, Софи вспомнила об Александре. «Раневский ведь не любил меня, более того, я была омерзительна ему. Неужто только внешняя оболочка, способна вскружить голову? Неужто им всем совершенно безразлично, что у меня на душе? О чём я думаю? А что если бы Раневский вдруг полюбил другую, что ежели он просил бы меня отпустить его? Смогла бы? Нет, пожалуй, нет. Это всё равно, что сердце вырвать из груди».
Поднявшись с колен, Адам потушил свечи и лёг, устраиваясь на своём жёстком ложе. Закрыв глаза, Софья тихо заплакала: «Господи, нет более сил у меня, нет. За что мне всё это? В чём грешна перед тобою?»
Наутро, Джозеф, скинув маску барского холопа и переодевшись в приличное платье, отправился на поиски судна, что должно было отвезти их в Италию. Зелинский вернулся после полудня злой и уставший.