«Что стоит сейчас перегнуться через поручень и навсегда исчезнуть в холодных пенных волнах?» - вздохнула она. В этот момент что-то произошло внутри неё. Незнакомое, неведомое ей раньше ощущение. «Это дитя! Дитя шевельнулось!» - зашлось от восторга сердце. Положив руку на чуть выпуклый живот, Софья прикрыла глаза: «Благодарю тебя, Господи, что уберёг от греха, от мыслей чёрных, от слабости».
***
До самого конца марта Кавалергардский полк простоял под Калишем, выступив в поход на Дрезден двадцать шестого числа того же месяца. Все это время Мария провела в расположении эскадрона Раневского. Александр перестал прятать её от своих товарищей по оружию после своей непродолжительной болезни, и ныне весь эскадрон был осведомлён о личной жизни полковника.
Горницу в избе, которую ему пришлось делить с Мари, разделили пополам, развесив посередине две простыни. Раневскому подобное существование бок о бок с молодой вдовой причиняло немало неудобств. Александр вставал засветло, пока Мари ещё спала, торопливо одевался и уходил, возвращаться старался как можно позднее, надеясь, что его гостья к тому времени уже будет спасть. Чаще Мари ждала его прихода, тогда приходилось вести светскую беседу, до тех пор, пока она не выкажет желания уйти почивать. Постепенно Раневский стал привыкать к этим вечерам и всё чаще их долгие вечерние разговоры стали заканчиваться далеко за полночь. В лице Мари он нашёл внимательного и умного собеседника. Она живо интересовалась планами военной компании, высказывая свои соображения по тому или иному поводу. Часто суждения её были наивны, но Александр с удивлением отметил, что они не лишены здравого смысла, и их наивность происходит большей части не от непонимания ситуации, а от недостатка сведений.
В один из таких вечеров вволю наговорившись обо всём, разошлись, каждый на свою половину. Раневский с помощью денщика торопливо разделся и прилёг на свой тюфяк, который Тимошка разместил поближе к печке, чтобы было теплее. Александр лежал и прислушивался к тихим шагам за занавеской, иногда через тонкую ткань просвечивал стройный силуэт молодой женщины. Мария о чём-то тихо шепталась со своей камеристкой, потом девица задула свечу и, стараясь не шуметь, выскользнула из горницы. Раневский прикрыл глаза. Его чуткий слух сразу уловил тихую поступь. Александр сел на своей постели, вглядываясь с бледный силуэт.
- Мари, отчего вам не спится? – шёпотом спросил он.
- Которую ночь не спится, - вздохнула Мария, останавливаясь подле его ложа.
Нежные руки скользнули на его плечи, обвились вокруг крепкой шеи.
- Я вам совсем нежеланна? – склонившись к его уху, прошептала она.
Раневский шумно вздохнул, едва сдержав порыв, заключить в объятия стройное податливое тело, обхватил пальцами тонкие запястья в попытке отстраниться и, не удержавшись, откинулся на подушку, увлекая за собой женщину.
- Машенька, Бога ради… - сдавлено прошептал он, ощущая всем телом все прелестные изгибы и округлости.
Мягкие губы Мари скользнули по его щеке, коснулись уголка плотно сомкнутых губ.
- Зачем отказывать себе в том, чего желаем мы оба? – тихо выдохнула она.
Александр шёпотом выругался, сжал ладонями тонкий стан и перевернулся, подминая её под себя.
- Вы пожалеете о том после, - касаясь губами её шеи, прошептал в ответ.
- Никогда, - отозвалась Мария, перебирая пальцами мягкие кудри.
«Я буду сожалеть о том», - вздохнул Раневский, склоняясь над ней, целуя полуоткрытые нежные губы. Тёмная горница наполнилась тихими шорохами и томными стонами. Губы Мари пахли мятой и чуть вишневой наливкой, от того и были сладкими на вкус.
- Я люблю тебя, люблю, - в исступлении шептала Мари, впиваясь тонкими пальцами в широкие плечи, - Боже, как же я люблю тебя.