- Александр Сергеевич, - протянул Завадский, натягивая чистую рубаху, - чему обязан вашему визиту?
- Оставь, André, - поморщился Раневский при этом явном проявлении недоброжелательного к себе отношения. – Я не ссориться с тобой приехал.
- Видит Бог, я тоже не желал этой ссоры, - пожимая протянутую ладонь, отозвался Завадский. – Да ты весь вымок! Прошу, - указал он на дверь. – Надеюсь, не откажешься разделить со мной скромный завтрак?
- Не откажусь, - поднимаясь на крыльцо, отозвался Раневский.
- Что привело тебя ко мне? – устраиваясь за столом, поинтересовался Андрей.
- То письмо Надин, которое я отдал тебе. Ты прочёл его?
- Но ты ведь за этим и отдал его мне, - вздёрнул бровь Завадский.
- Разумеется, - кивнул головой Раневский. – Твоя супруга писала о какой-то записке, которую отправила тебе в предыдущих письмах.
- Да, записка была, - отозвался Андрей. – Она явно написана рукой Софи, но признаться честно, я не понял её содержания.
- Можно мне взглянуть? – попросил Александр.
Завадский поднялся из-за стола и вернулся со стопкой писем, перебирая их, он нашёл нужное, и вытащил из конверта, довольно помятый лист бумаги, на котором не ровным почерком рукой Софьи была написана всего одна фраза: «Более всего на свете мне бы хотелось сказать вам, как я вас ненавижу, но я не могу».
- Надин написала, что нашла эту записку в своей бывшей спальне в Марьяшино, когда вместе с родителями поехала в усадьбу, дабы поддержать маменьку, опасаясь за её здоровье, - тихо заговорил Андрей. – Это значит, что Софи была там. А ещё Наденька писала, что из гардеробной пропали её старые платья и ещё много чего из одежды.
- Чартинский! – сжал в кулак пальцы Раневский. – Видит Бог это он. Но каким образом? Как ему удалось? Женщина не безделушка, её в обозе не спрячешь!
Андрей пожал плечами:
- Может статься так, что и Чартинский, и Софья… - не договорил Андрей.
Оба умолкли, вспоминая жуткие картины, что являли собой окоченелые, раздетые донага своими же товарищами, трупы французов на всем пути отступления когда-то великой армии Bonaparte. Могла ли хрупкая женщина выжить в голодающей армии французов, отступающей в беспорядочной поспешности?
- Я не знаю, что думать о том, - вздохнул Раневский. – Каким образом эта записка оказалась в Марьяшино? Когда она была написана до или после пожара? У меня множество вопросов и ни одного ответа на них.
- Признаться, я и сам думал о том, что она погибла при пожаре, - сознался Андрей.
- Отчего тогда обвинил меня в том, что я не собираюсь её искать? - грустно улыбнулся Раневский.
- Прости, я был взбешён, когда до меня дошли все эти слухи о тебе и madame Домбровской. Ты ведь знаешь, как я относился к Софи. Отчего ты не отправил Мари обратно?
Раневский кивнул, принимая его извинения.
- Надобно было связать её, засунуть в возок и приказать вознице не останавливаться до самой границы, - усмехнулся Александр. – Признаться, я не смог. И потом эта простуда, что свалила меня, она ухаживала за мной всё это время, в эскадроне прознали о том… А после случилась та ночь, одна единственная… Видит Бог, я не люблю её, но и оставить не могу. Боюсь, что её упрямства хватит на то, чтобы последовать за мной и далее…
Оба умолкли, испытывая неловкость от прозвучавших признаний. По всему выходило, что Раневский всё-таки оправдывался, а, стало быть, чувствовал за собой вину. Разговор сей сделался неприятен для обоих.
- Я, пойду, пожалуй, - поднялся из-за стола Александр, так и не притронувшись к завтраку.