- Ступай, - поднялся вслед Андрей, дабы проводить нежданного гостя.
- Что собираешься предпринять? – поинтересовался Завадский скорее из вежливости, нежели из желания действительно знать.
- Ещё не решил, - уклончиво ответил Раневский, остановившись в дверях.
Вернувшись в Гроткау, Александр не поехал сразу на квартиру. Он долго петлял по узким улочкам, пытаясь найти решение, что устроило бы все стороны. Первое, что приходило ему на ум – это после выступления армии оставить Мари денег с тем расчётом, чтобы ей хватило их для того вернуться в Россию и письмо с просьбой уехать. Но всё это попахивало элементарной трусостью. Забота, которой она окружила его, переживания о его самочувствии, милые домашние посиделки по вечерам, попытки создать всё то, что зовется домашним уютом, будто затягивали удавку на его шее, опутывали его паутиной, и чем долее длились эти странные для него отношения, тем сильнее его опутывала эта липкая паутина. Чем более он противился всему этому, тем настойчивее становились попытки madame Домбровской привязать его к себе.
Она не высказывала вслух свои обиды и претензии, но взгляды, которые она кидала на Раневского всякий раз, когда он заговаривал о том, что военные действия скоро возобновятся и ей, Мари, не место в военном лагере, были красноречивее всяких слов. Всякий раз он чувствовал себя виноватым и умолкал, так и не закончив высказывать ей все свои аргументы. Неподъемной тяжестью лежал на душе груз вины и ответственности. «Отныне в глазах света я – падшая женщина. Ежели вы человек чести, коим я вас считаю, ваше имя станет мне защитою», - всякий раз звучало в его мыслях, едва он пытался возобновить разговор с Мари на эту тему.
«Нет, не смогу», - вздохнул Раневский, разворачивая жеребца по направлению к их временному пристанищу. О как не хотелось ему переступать порог этой уютной и опрятной квартики, где, казалось, сами стены душат его.
- Alexandre, - всплеснула руками Мари, едва он показался на пороге гостиной, - но что за нужда была выезжать в такую рань, да ещё по такой погоде?
Мария принялась вытирать его мокрое лицо своим платком, но Раневский перехватил её запястье и отвел её руку.
- Не надобно, madame. Не надобно, - повторил он.
И вновь на её лице проступило выражение обиды. Полная нижняя губа её чуть дрожала, глаза заблестели, предвещая близкие слёзы. Повернувшись на каблуках, так что громко звякнули шпоры, Раневский быстрым шагом вышел, но все же услышал тихие рыдания за спиной. «Ах! Право, когда же это закончится?» - злился он, кидая в раздражении на стол перчатки.
Вот и новая ссора и вновь чувство вины гложет его и не дает покоя. Раневский знал, что вечером пойдет к ней и вновь будет просить прощения за свою резкость, и предложит пойти гулять, а после его раздражение будет только расти, и они снова поссорятся и так по кругу, словно тугая пружина сжимается с каждым новым витком, но всему есть предел, и он когда-то наступит, и сжатая до отказа пружина выстрелит, и Бог его знает, чем закончится всё это.
- Тимофей, бренди! – окликнул он денщика, не прекращая метаться по комнате и натыкаясь на мебель в крошечном кабинетике.
Выпив две рюмки, Александр отодвинул графин, устроился в кресле и вновь вернулся мыслями к разговору с Андреем. Не давала покоя эта странная записка, найденная Надин. Софья не могла побывать в Марьяшино до пожара во флигеле, а это значило только одно, что прав был Мишель, когда утверждал, что сестры не было в комнате, когда он пришёл в себя. Всему было только одно объяснение: Софья действительно попала в руки Адама, но вот куда делись они после… Об этом Раневскому думать было тяжело, потому как его воображение рисовало ему картины, одну страшнее другой.
В двери робко постучали.
- Оставьте меня, madame, - думая, что это Мари, нелюбезно отозвался Раневский.
- Барин, там к вам Морозов явились, - заглянул в двери Тимошка.
- Проси, - бросил Александр, поднимаясь с кресла и одёргивая колет.
В последнее время Сашко не часто бывал у него, у Раневского даже возникло ощущение, что Морозов сторонится его.