Вот лодка и причалила к деревянной пристани. Сильные руки втянули её на деревянный настил, и она без сил прислонилась к плечу Адама, цепляясь за рукав его сюртука. Поторапливая своих спутников, Зелинский зашагал по улице, уходящей вверх от порта. Каждый шаг Софье давался с трудом: ноги её отекли, поступь стала тяжёлой и медлительной. Вскоре все трое дошли до небольшой таверны, где и остановились. Внутри помещения имелось нечто наподобие кабинета, отгороженного от остального зала ширмой. Расположившись за столом и дождавшись, когда прислуга, принесшая заказ удалится, Джозеф поставил на стол довольно тяжёлый сундучок, с которым не расставался в течение всего путешествия.
- Настала пора прощаться, - усмехнулся Зелинский. – Я знаю, что ты думаешь обо мне, - повернулся он к Адаму, - но поверь, я вовсе не такой уж мерзавец, коим являюсь в твоём воображении.
С этими словами он открыл сундучок и вынул из него пару бархатных мешочков.
- Возьми, - протянул он их Чартинскому. – Этого должно хватить, чтобы добраться до Парижа.
Адам трясущимися руками развязал туго затянутые тесёмки: в одном был бриллиантовый гарнитур, а в другом несколько колец различной формы и размера.
- Я не знаю, что сказать, - пробормотал Чартинский.
Глаза его блестели от выступивших слёз.
- Ничего не говори. Даст Бог, сочтёмся, - поднялся из-за стола Зелинский. – Прощай, mon ami. – улыбнулся он. – Прощайте и вы, Софья Михайловна. Не держите зла на меня.
Софи проводила его равнодушным взглядом и уронила голову на руки.
- Теперь-то всё будет хорошо, - положив свою ладонь поверх её руки, горячо зашептал Чартинский. – Мы поедем в Париж, там у моей семьи есть дом. Он невелик, но зато вокруг него весьма живописный парк, - продолжал рассказывать он.
Софья подняла голову и взглянула в лицо Адама. Его взгляд был полон воодушевления, тогда как в её душе царила чёрная непроглядная тоска: «Ни средств, ни проездных документов, никакой возможности вырваться, уехать». Дитя шевельнулось, напомнив о своём существовании. Подавив тяжёлый вздох, Софья отвернулась от Чартинского и равнодушно принялась за еду.
Ей пришлось ещё почти полдня провести в обществе Чартинского, который опасался оставлять её одну и потому повсюду брал с собой. Сначала это была лавка ростовщика, где он обменял некоторые драгоценности на деньги, затем лавка готового платья, где Адам потратил несколько золотых на одежду для неё.
Тонкое бельё, новая шляпка, перчатки, тёплый плащ, два прелестных платья, которые подогнала по её фигуре расторопная швея, тёплая ванна с душистой мыльной пеной, мягкая постель: «Как мало ценим мы, всё что имеем», - вздыхала Софи, лёжа ночью без сна. За стеной слышались мерные шаги Чартинского. Адаму тоже не спалось. Софья прислушалась: вот он отворил окно, вернулся к дивану, который заскрипел кожаной обивкой, вновь встал и вернулся к окошку.
Несмотря на то, что они немало времени провели бок о бок, Чартинский так и остался для Софьи загадкой. В Петербурге он показался ей праздным светским щёголем, холодным и себялюбивым. Первая встреча в Рощино её удивила, приоткрыв ей некоторые иные стороны его натуры. В нём с лёгкостью уживались иногда неоправданная жестокость и сентиментальность. Софи не раз замечала слёзы в его глазах, в особо чувствительные моменты, как, например, сегодня утром, когда Джозеф прощался с ними. Настроение его часто было переменчивым от весёлости и хлопотной суетливости к меланхолии и апатии и наоборот.
Много раз она думала о том, что было бы, коли во флигель пришёл бы Зелинский, а не Адам. Джозеф, наверняка не задумываясь, свернул бы ей шею и оставил в полыхающей комнате. Получалось, что Адам спас ей жизнь, но благодарности к нему она не испытывала.