Софья отняла у него ладонь и спрятала руку под одеялом.
- Где мои дети? – едва слышным шёпотом поинтересовалась она.
- В детской, - улыбнулся Чартинский. – Вам не стоит волноваться: о них есть, кому позаботиться. Мальчиков надобно окрестить, - помолчав некоторое время, добавил Адам. – Я не стал делать того без вашего ведома, но вы ведь понимаете, что крестить их надобно в католической вере?
Софья отрицательно качнула головой.
- Другого пути нет, София. Здесь для всех вы моя жена и мои дети должны быть крещены в одной вере со мной.
- Я не ваша жена, Адам, - сделал попытку приподняться Софья. – И…
О, как ей хотелось добавить, что это не его дети, но страх сковал уста и слова эти так и остались невысказанными.
- Вашего согласия и не требуется, - возразил Чартинский. – Какие имена вы бы пожелали дать мальчикам? – как ни в чём ни бывало, продолжил он.
- Андрей и Михаил, - не задумываясь, отозвалась Софья.
- Понимаю, - улыбнулся Адам. – В честь ваших братьев. Что ж пусть будут Анжей и Михал. Я оставлю вас, ma chérie, - поднялся он с кресла подле её кровати. – Набирайтесь сил.
Софья откинулась на подушку: словесная стычка с Чартинским отняла все силы. Совершенно очевидно, что Адам вовсе не собирался принимать в расчет её пожелания, собираясь действовать исключительно исходя из собственных мотивов и выгод. Нет ничего более удручающего, чем полная зависимость от человека, который повинен во всех её бедах и неприятностях. Во всяком случае, для Софьи собственное положение рисовалось именно таким. От осознания собственного бессилия и невозможности ничего изменить она разрыдалась. Николета, хорошенькая горничная княгини Луизы прошмыгнула в комнату и, растерявшись при виде истерики, случившейся с молодой женщиной, замерла у её постели. Дрожащими руками налив в стакан воды из тяжёлого графина, она протянула его Софье:
- Madame, je Vous en prie calmez-vous. (Мадам, прошу вас, успокойтесь), - лепетала испуганная девица, пытаясь всунуть ей стакан с водой.
Софи оттолкнула её руку, и вода выплеснулась ей на грудь и постель. Истерика тотчас прекратилась. Не глядя на Николету, Софи сползла с постели и с трудом доковыляла до ширмы, за которой стоял таз и кувшин с водой для умывания.
- Aidez-moi! (Помоги мне!), - бросила она прислуге.
Сменив мокрую сорочку и накинув на плечи тёплый бархатный капот густого тёмно-красного цвета, придавший её лицу ещё более бледный оттенок, Софья, опираясь на руку горничной, добралась до детской. Две колыбели стояли у стены. Одна была совсем новая, а вот вторую явно отыскали где-то на чердаке дома. Софья, не обращая внимания на кудахтанье кормилицы, замерла подле малышей. «Боже, какое чудо! – осторожно коснулась она подушечкой указательного пальца пухлой младенческой щеки. – Невероятно! И это мои дети». Обернувшись к другой колыбели, она склонилась над младенцем, всматриваясь в черты его лица: «Может то только кажется мне? – разглядывала она одного из сыновей, - но в нём есть отцовские черты. Брови, пожалуй, похожи, на голове рыжий пух, наверняка посветлеет со временем», - улыбнулась она своим мыслям.
- Madame, Vous feriez mieux de retourner au lit. (Мадам, вам лучше вернуться в постель), - зашептала за её спиной Николета.
- Je sais que ce serait mieux pour moi. (Я сама знаю, что будет лучше для меня), - огрызнулась Софи, но заметив неподдельное огорчение девушки, тотчас пожалела о своём резком ответе. - Aidez-moi à m'habiller. (Помоги мне одеться), - уже более миролюбиво попросила она.
Сделав книксен, горничная поспешила в спальню Софьи, оставив её около мальчиков. Тяжело опираясь на спинку колыбели, Софи склонилась ещё ниже.
- Мне сказать, что ви плакать, - услышала она за спиной мягкий голос княгини Луизы.
Княгиня Чартинская, выйдя замуж за поляка, довольно легко освоила польский, но вот русский ей так и не давался, хотя её супруг Владислав на этом языке говорил превосходно.